— Да нет, — Лаура тоже подделалась под тон Марио. — Какая-то польза от него есть. Он дотошен, объёмы знает, контролирует внимательно — Марио может на него положиться, когда сам пребывает в цейтноте, а это частенько случается. Нескольких сотен это стоит, тем более что высвобожденное время Марио превращается в такие успешные мысли. — И Лаура переключила внимание мужа, отведя его от неприятной для сына темы: — А что другие базарчики для Жениной компашки?
— Цветут пышным цветом, и цветочки на бумаге мы постепенно переводим в ягодки на земле. Насчёт «базарчиков» — это ты недооцениваешь: они такие участки арендовали, что меня недоумение разбирает, что они выставят на огромных площадях, если обеспечение из рук вон плохо.
— Э, папа, ты не понимаешь момент. На продовольственных рынках всё битком набито и на промтоварных то же будет. Дай только волю — откуда всё появится! Сначала за небольшую плату будут частных торговцев пускать барахлом приторговывать, потом из зарубежных шоп-туров собственный товар навезут. Свято место пусто не бывает… А насчёт планировки у меня одна идейка имеется.
— На бумаге покажешь?
— Нет, на словах можно. По возможности павильоны устраивать из переносных модулей и располагать их в виде спирали. Естественно, не геометрической, а примерно отнесённой к заявленному названию. Входит покупатель на рынок и движется от широкого радиуса к центру — так на глаза всё попадётся, ничего не пропустит. Для того, чтоб не уставал, через равные промежутки расположить три закусочных: кафе с пирожными, какао с пирожками, чай с пончиками. Отдыхай и двигайся дальше. По мере увеличения предложения спираль можно плотней закручивать. То, что пользуется повышенным спросом, дублировать в двух-трёх местах, для лучшей ориентации указатели поставить, у ворот примерный план повесить. И компактно, что для охраны ценно, и склады в одном месте, чтобы посетители не отвлекались и зря не топтались, а для персонала — известные только ему служебные проходы.
— Ох, стратег! Уже изложил свои мысли всей банде?
— Я не излагаю. Моя мысль — мой товар, и я его уже продал. И папе работка, и мне прибыль, и дружкам Евгения, и ему самому перспективы, а в итоге всем деньга.
— Видал, какой у нас сынок?
— Видал, видал, ты лучше яичницей похвались да винца налей: я полтора часа на морозе проторчал.
— Вопреки пословице, бросать таланты в землю иногда выгодно, — резюмировал Марио. — Вы как хотите, но на ближайшее время я дух коммерции в себе законсервирую и пойду отдыхать.
Марио прошёл в свою комнату. Книги стояли в секретере, но их не хотелось открывать. Марио присел на подоконник. За окном снова начался снегопад, лёгкий ветер кружил в бесчисленных хороводах мириады белых кристалликов. Марио смотрел на белую пелену и думал, как резко в его памяти разграничиваются ветер и безветрие. С тихо падающим снегом неизменно ассоциировался давний великолепный вечер, когда он с бабушкой возвращался с концерта Магомаева. Двенадцатый час ночи, жёлтые фонари, тишина и торжественное безмолвие, всё более и более застилающееся белым покрывалом. Тогда в мире и в душе всё было так тихо и спокойное, мудро и прекрасно!.. А лёгкая метель всегда вызывала в памяти первую песню и заглавные кадры «Иронии судьбы» — те, которые желтели титрами на фоне современных новостроек, и между фамилиями и домами разворачивалась эта ежегодная завораживающая пляска. Марио думал о Филиппе, о своей любви и о снеге. «Со мною вот что происходит», «а дома и деревья уносятся вверх», «мело, мело по всей земле, во все пределы», «он так привык теряться в этом, что чуть с ума не своротил»… Окинуты взглядом полтора столетия, от конца ХХ к началу ХIХ, и это всё, и Вознесенский, и Пастернак, и Пушкин — тоже его любовь, тоже Филипп. Полно! Неужели он действительно так огромен? Или велико чувство? Чего он ждёт? Что ему надо от Филиппа, что в этом Филиппе есть, что Филипп может ему дать? Мать против и в принципе права, но разбор был слишком пристрастным. Если подвергнуть точно такому же его, Марио, неизвестно, какая картина сложится, может быть, и ещё более уродливая. Осталось два месяца. Он что-то предполагает, Филипп о чём-то думает, но расположит всё-таки именно тот, который наверху. И, пока он не расположит, Марио может фантазировать. И анализировать. Городить одно, развенчивать другим. Он хочет развратить Филиппа или развернуть его к себе деньгами, подачками? А надо ли это Филиппу, а корысть ли в нём главное? Может, он больше прельстится составляющей духовной? Но как? Не будет же Марио читать ему «Евгения Онегина»! Как перелить в Филиппа, как дать ему понять силу чувства Марио? Нужно ли это ему? А он сам, Марио? Что для него Филипп? Мне снятся твои руки и плечи, меня преследуют твои волосы и глаза — разве в этом есть твоя душа? Ты для меня только сексуальная приманка, я тебя хочу, я стремлюсь к тебе, но в этом физическом желании я ощущаю что-то ещё, нависающее сверху, мёртвой хваткой вцепившееся в эту тягу, оседлавшее её навеки. Это называется любовью? Но тогда зачем это всегда поэтизируется? — ведь это не благодать, а крест… Так противно в этом плутать — гораздо приятнее повалиться в кресло и просто мечтать, представлять, что землю накрыло страшное стихийное бедствие или третья мировая война, и отныне нас на этом шарике только двое. Ты и я, и мы никогда не расстанемся. Прекрасно, если не включать мозги и не думать о том, что в этом случае через пару недель опостылеем друг другу до чёртиков. Но лучше вкусить и разочароваться, чем ничего не изведать. Все эти истории: Олег, Сашка, Андрей — они состоялись и прошли, и он благодарен им за то, что они были. Встречались, нравились, через неделю-другую стремление переходило в реалии, выходило на пик, держалось на нём. Месяц, два, полгода… Потом наступало охлаждение, и оно было неминуемо: не может человек всю свою жизнь быть повязанным на одном и том же, и я первый брошу камень в того, кто говорит обратное, потому что он нагло лжёт. Так представь, что Филипп уже был, ты его уже получил — и тебе останется только охлаждение. А как-то не получается, ты не знаешь, чем нагрелся, от чего остывать… «Заметает листопад осеннее безмолвие». Нет, что-то не то, совсем свихнулся. «Встаёт заря во мгле холодной». И это не то: скоро стемнеет. Ты сидишь сейчас в своей конторе. И для тебя, и для меня идёт один снег, мы дышим одним воздухом, ходим под одним небом. Мы уже так близки, мы говорим на одном языке, у нас даже образование одно и то же…