Холодный пот выступил на лбу Марио, он ощутил, что земля уходит из-под ног, у него украли половину жизни. Пять лет, пять лет назад он мог увидеть Филиппа впервые и все эти пять лет провести вместе с ним, если бы не уехал в Ленинград и не поступал бы в институт там! Марио оказался немилосердно, безбожно обворованным своей собственной глупостью, своими идиотскими амбициями. Он сполз с подоконника, он весь дрожал, шатался, согнулся у стола, ему даже пришлось упереться в него руками.
— Мама! — закричал он почти инстинктивно.
Несмотря на то, что Лауру и Марио разделяли столовая, прихожая и прикрытая кухонная дверь, материнское сердце уловило отчаяние в голосе сына, но не захотело показывать это мужу.
— Похоже, я удаляюсь на небольшое совещание, — улыбнулась Лаура и спокойно встала. — Что за глас вопиющего в пустыне? У меня со слухом пока всё в порядке.
«Заметил или нет? Будем надеяться, что я его отвлекла своим тоном. Или яичницей. Нечего ему знать об этой любви и о метаниях Марио». Беззаботность слетела с лица, как только оно оказалось вне пределов видимости Валерия; к сыну Лаура вошла встревоженной и плотно закрыла дверь.
— Что такое? Почему в голосе такая боль?
— Пять лет, пять лет. — Марио бессильно опустился на стул за письменным столом и понурил голову. — Ты подумай: если бы я не уехал, если бы остался учиться здесь, мы были бы с ним знакомы уже пять лет. Пять лет вычеркнуты одни махом из моей жизни, почти четверть…
Лаура закусила губу, подошла к сыну и погладила его по голове, лихорадочно соображая, как можно успокоить Марио.
— Хорошо, хорошо, я понимаю…
— Как мне это раньше в голову не пришло?!
— И прекрасно, что не пришло. Ты уже свыкся с Филиппом и с этим свыкнешься. Лучше послушай внимательно, что я тебе скажу. — Лаура присела на краешек кровати и развернула к себе Марио, сжав в ладонях его лицо. — Вникай и не психуй. Ты веришь в предопределение?
— Да.
— Тогда, что бы ни случилось, вы всё равно встретились бы только в этом году и не раньше. Представь, что ты остался бы после школы здесь. Что-то сдвинулось бы на чуть-чуть. Конкурс бы увеличился на одного человека или на несколько, если бы на тебя посмотрели те, которые колебались: уезжать и поступать в иногородние ВУЗы или оставаться здесь. Посмотрел бы на это Филипп и решил бы поступить на другой факультет. Или в другой институт.
— Но другой факультет — это всё равно рядом.
— Как же, да притом, когда институт огромный! Ты на наш дом посмотри: многих жильцов из соседних подъездов знаешь? То-то, а людей здесь от силы тысяча. В вашем институте же несколько, и другой факультет — всё равно, что дом на другом конце микрорайона. А филиалы, по всему городу разбросанные! Твой драгоценный Филипп мог поступить в один год с тобой, по практически родственной специальности, и ты бы спокойно все эти пять лет провёл бы без него, так и не зная о его существовании. А мне почему-то кажется: если бы ты остался здесь, он вообще бы поступил в другой ВУЗ. Это ведь высший произвол чуть сдвинул тебя, чуть сдвинул его, и в итоге та же встреча в этом году, ни днём ранее. Это во-первых. Потом, представь, каким Филипп был в семнадцать лет. Никто тебе не даст гарантию, что красавцем, в шестнадцать-семнадцать вы все ещё пацаны зелёные. Даже если бы встретил, не поразился бы, не влюбился бы и спокойно смотрел.