Остальной мукой с мельницы, остатками фруктов, молока, масла, сметаны и яиц Сара снабжала кондитерскую фабрику в Анконе, которая существовала самостоятельно, не входя в гигантские пищевые концерны, и была вольна в выборе поставщиков и в количестве произведённой продукции. Фабрикой заправляла заметно высохшая на середине шестого десятка блондинка. Сара завидовала её лоску, красавцу-любовнику и цвету волос, блондинка отвечала взаимностью, оценивая белизну и свежесть Сариного лица, избыток здоровья, недостающие года и счёт в банке. Поединок заклятых подруг шёл с переменным успехом: то русокудрому красавцу Джанлуке покупалась новенькая машина, его престарелая владелица обвешивалась оставленными давно почившим мужем бриллиантами, садилась в автомобиль рядом со своим зеленоглазым чудом и по пути в ресторан заезжала за скучающей Сарой; то, пресытившись обкаткой обновки, молоденький красавчик под предлогом фотосессий сбегал к очередному любовнику; то коровы начинали доиться ударными темпами, то на тех же основаниях Мануэла упорно торговалась, сбивая цены на сметану; то, заскучавши сама, начинала страдать от мигрени и прочей хвори, скорее придуманной, нежели существовующей реально, — и Сара, накупив целый набор микстур и антибиотиков, заявлялась в апартаменты хандрящей компаньонки с сумкой, могущей поспорить объёмом с любой из развозимых корзин. Одни и те же причины приводили к прямо противоположным следствиям — ну как тут было не порадоваться жизни!
И вот теперь Марио, Сарина родная кровь, вырос и оформился в статного красавца. Сара могла не слать ему дорогие игрушки и видеоприставки, а привозить аппаратуру и бриллианты. Впрочем, Марио она любила не в пику кому-либо, а совершенно бескорыстно. Обе женщины дожили до такого возраста, когда больше задумываешься не о том, что у тебя есть, а о том, что и кому от тебя останется. Марио был плотью Сариной единоутробной сестры, один сперматозоид Валерия, по Сариному мнению, бесспорно терялся в трёхкилограммовом младенце и растворялся практически без остатка в теперешних шестидесяти пяти килограммах. Она встретила племянника с чисто итальянским темпераментом и чуть не задушила в объятиях:
— Ох, Марио, родненький, какой же красавец вырос! Ох, на полголовы выше! Иди же, иди обними свою родную тётю! Лаура, сестрёнка! Валера, зятёк!
Багаж Сары не уступал её живости, и мужчинам пришлось изрядно повозиться, чтобы разместить в багажнике и на заднем сиденье три больших коробки, одна из которых была особенно велика, и три чемодана, один из которых даже Марио поднимал с заметным усилием. Сару посадили вперёд, отец сел за руль, Марио и Лаура с трудом поместились сзади, теснимые не вошедшим в багажник грузом. Болтали без умолку. Марио свободно владел итальянским, на котором с ним периодически общалась Лаура, Валерий Вениаминович прекрасно понимал разговорную речь, но в разговор вклинивался коротко, опасаясь за свой акцент, Сара усердствовала неустанно, любовалась и восхищалась красавцем-племянником и время от времени с любопытством поглядывала в окна, осматривая улицы и будто отыскивая на них что-то. Так и не найдя этого, она наконец поинтересовалась:
— А медведи где?
— Какие медведи?
— Обыкновенные, коричневые. Разве они у вас по улицам не ходят?
Все дружно заржали.
— Тётя…
— Да какая я тебе тётя! Просто Сара!
— Но, Сара, медведи у нас по улицам не ходят!
— Это сейчас, а когда стемнеет?
— И тогда нет.
— Надо всё-таки поискать. У меня на ночь программа обширная: завтра ваше Рождество, хочу службу посмотреть. Церковь от вас недалеко?
— Рядом, устроим, я провожу. Только праздничная служба долго идёт, ты устанешь, тем более с дороги.
— Ни капельки! У нас же с вами разница в два часа, но ты лучше дома сиди, я кассет набрала, отсмотришь, а в церковь мы с Лаурой пойдём. Может, ночью медведи и появятся.