— У тебя просто космические запросы. Этого же за всю жизнь не охватишь!
— Всякое познание — процесс бесконечный. А тебя что волнует?
— У меня проще: заниматься тем, что интересно, самовыражение, сделать что-то, что останется.
— Кому?
— Как кому? Будущему, детям.
— Ну и ну! — скривился Марио. — Мир становится всё хуже и хуже, люди — всё отвратнее и отвратнее. Из этого вывод: будущее омерзительно, а все дети — вообще поганые твари. За грехи людей не дороги в мир коммунизма или постиндустриализма проложатся, а конец света на горизонте обрисуется. Напрасно бог человека на землю спихнул, ничего хорошего из этого не получилось, хотя… за грехи что же ждать? «Авантюра не удалась, за попытку — спасибо». Любишь Вознесенского?
— Ты сегодня вообще не в духе.
— Я просто спать хочу, сейчас завалюсь до полудня, — мечтательно проговорил Марио. — Давай, вылазь.
— Завтра как обычно?
— Угу, к часу подъеду. Пока.
Конечно, Филипп ещё долго: и в этот вечер, и в последующие, и на работе — пространно повествовал о том, что увидел дома у Марио, но и Лиля, и отец сразу же заметили, что к его восхищению примешивается изрядная доля зависти. Лиля, махнув рукой, почти оставила свои попытки навести Филиппа на истинный, каким она представляла его, путь; отец частенько отрывался от телевизора, причмокивал губами и кидал на сына малопонятные взгляды. Филипп не обращал на это внимания: его мысли сконцентрировались на том, как выведать у Марио его секреты и обратить их себе на пользу. Несколько раз, разговаривая с Марио, он старался навести его на эту тему, толкнуть на откровенность, но тот был непроницаем и строго стерёг свои тайны. Страсть Марио к Филиппу заметно угасла, словно прошла какую-то критическую точку и жила теперь только по инерции. Филипп по-прежнему влёк его, чувство по-прежнему было сильным, но это влечение, эти силы уже не разрастались, не пылали, не жгли, а светились как-то тихо, спокойно, даже буднично. Марио не хотел анализировать свершившийся перелом: ему было достаточно того, что он состоялся, и, кроме того, ему опять не хватало времени. Он возил тётку на стройку, собирал семейный совет, консультировался с опытным юристом, чтобы без потерь перевести свои доллары в Италию: на примете был один многообещающий вариант, который быстро мог утроить его капиталец. Он не посвящал в него ни Евгения, ни его друзей и по привычке благодарил бога за то, что заботы о хлебе насущном на долгие часы отводят его тело и душу от любви, что на поверку Филипп оказался «сосудом, в котором пустота, а не огнём, мерцающим в сосуде». Проводив Сару, он должен был оформлять загранпаспорт, звонить в Италию и узнавать на таможне, когда и куда придёт его иномарка и во что влетят пошлина и прочие формальности; павильоны Вадима Арсеньевича и рынки Евгения и его друзей, обустройство которых Валерий Вениаминович, как обычно, частично свалил на сына, тоже отнимали время. По утрам, сидя за чашкой чаю, Марио переписывал набело то, что оставалось сделать в кооперативе; вечерами он с наслаждением вычёркивал улаженные дела и предвкушал, как на следующий день уменьшится на бумаге перечень предстоявших хлопот. Попеременно, то тут, то там, встревали то Евгений с Маргаритой, то Андрей с постелью, то таможня со своими взяточниками.
Марио нужны были деньги, много денег. Он понимал, иногда умело направлялся Лаурой, а часто и сам Филипп невольно показывал ему, что деньги — это его свобода, независимость, новые возможности, новые впечатления, дорога в будущее. Момент для их накопления был подходящим; упустить его, распыляясь на Филиппа и ему подобных, значило бесцельно потратить лучшие годы, бившую ключом энергию и силы молодости и, вероятно, — ведь это тоже надо было предвидеть! — остаться у разбитого корыта и до конца жизни погрязнуть в печальных размышлениях, оплакивая собственную глупость. Марио было двадцать три, на примере прошедших лет он знал, что Филиппы будут встречаться ему и впредь. С большей или меньшей степенью красоты, но в зарождающейся страсти это не имело решающего значения, и, потом, любая красота неизбежно сотрётся, притираясь, измельчает, примелькается, унесётся временем и возрастом. Филипп оставался желанным и сильно желанным, влекущим и сильно влекущим, соблазнительным и сильно соблазнительным, но лишь одним из… Из парней, уже повстречавшихся и пока только ждавших встреч, из желаний, уже исполнившихся и тех, которым предстояло свершиться, из задач, уже решённых и лишь встававших в жизни. Марио нужны были деньги, он не знал, сколько именно, он даже думал, что не особенно много, — деньги, позволяющие ему не заботиться о завтрашнем дне, деньги, не горящие в инфляции, деньги, сами себя умножающие, и, загруженный работой, углублявшийся в размышления, как сделать из приемлемого настоящего приличное будущее, Марио в целом спокойно и без потрясений дожил до конца февраля, тогда как Филипп, ничем не обременённый, ломал голову над тем, что у Марио на уме, как это скажется, что из этого воспоследует, сколько ему перепадёт в уже близившемся конце проекта и почему так резко иссякли щедроты, обильно сыпавшиеся на него в конце прошлого года и в начале нынешнего (более резонный вопрос, почему они вообще имели место, его не посещал). Ломал голову — и беспокойно ёрзал на стуле, ворочался в постели, раздражался без оснований. То одно, то другое, то третье казалось ему странным, глупым, идиотским, безобразным, он начинал ворчать и хмуриться, ему не хватало ресторанов, баров, шикарных сигарет, девок, изысканных итальянских и испанских деликатесов, пачек долларов, особняков, вилл, всеобщего внимания и восхищения. Мать должна была заботиться о нём больше и предупреждать каждое желание, отец должен был чаще показывать, что понимает, как Филипп успешен, Лидия Васильевна должна была больше завидовать и всё время это обнаруживать, Света должна была напряжённее внимать его рассказам, Марина должна была смотреть более умильными глазами, Лиля — чаще назначать свидания, оставшиеся с Нового года деньги — тратиться медленнее, а автобус — быть меньше набитым на исходе дня. А Марио, Марио! Эта головоломка! Филипп просто зеленел, когда думал о нём, он страстно хотел услышать от него признание в любви и вот тогда… Он дерзко ему откажет и высмеет или вдоволь помучит и согласится — и то притягательно, и другое, особенно с кабаками, деньгами, бабами.