— Целый день возился, башку ломал. Что можно подарить женщине, если она ни в чём не нуждается? Решил ограничиться цветами, соорудил целый букет. — Марио слегка оживился. — Умрёшь: внизу широким кругом тёмно-вишнёвые розы, ступенькой выше — круг поуже из кремовых, над ними ещё уже красные тюльпаны, за ними гладиолусы возвышаются, а в самую серёдку на вершину орхидею воткнул.
— Орхидею?
— Да, потому и запарился: в магазинах их нет, пришлось по объявлению у одного садовода-любителя добывать. Думал, она от такой цветовой гаммы в обморок грохнется, а она заохала от восторга и пристала к Евгению, чтоб он её и меня с этим букетом на фото запечатлел. Совсем загоняла, пока он со всех сторон поляроидом щёлкал. Оказывается, наша Маргарита орхидеи обожает. А вообще-то права: по разнообразию, красоте и пышности они превосходят всё остальное вместе взятое.
— Орхидеи… Действительно, удружил. А где праздновали? В ресторане собрались?
— Нет, она кабаков не любит. Наняла двух поваров и двух официантов — они и обслуживали.
Филипп хорошо помнил «лёгкий ужин», который накрывала Лола, прислуга, в тот день, когда он в первый и единственный (пока единственный, как он надеялся) раз побывал дома у Евгения. Оставалось только догадываться, какими рябчиками, омарами и экзотическими фруктами потчевали гостей вчера.
— А народу много было?
— Не особенно: его карточная тройка, его команда, те, кто крышует: милиция, прокуратура… Все со своими жирными половинами, разумеется. Несколько Моркошкиных подружек… Не больше двадцати пяти человек.
— «Моркошкиных»… Какое пренебрежение! Небось, затёрли тебя своими «Газонами»?
— Они из-за меня скоро их в утиль сдадут.
— Не понял.
— Всему своё время: поживёшь — поймёшь.
— Опять великие тайны и тёмные замыслы Монте-Кристо…
Вчерашним вечером Марио, чья орхидея вызвала бурю восторга и приковала к дарившему общее внимание, подождал, пока компания отобедает, подвёл мужчин к окну и показал свой «Форд», выгодно выделяющийся элегантными формами на фоне отечественных машин. Громкогласные «ого-го», замечания о том, что важным персонам уже западло разъезжать на банальных «Волгах» и пора заменить их западным автопромом, уверения в том, что это можно будет сделать не позднее первой половины апреля, причём при нулевой предоплате с расчётом в отечественных деревянных только после доставки, выложенный на подоконник присланный Сарой журнал с красотами иномарок на любой вкус сделали своё дело: воображение, подогретое обильными возлияниями и подкреплённое увиденным воочию, выбрало понравившуюся модель и приглянувшийся цвет. Семьдесят-восемьдесят тысяч рублей — стандартная цена, названная Марио, — не являлись неподъёмной суммой для разжиревшей местной знати, хотя и кусались, но стремление не отстать друг от друга, подпихивания жён и оплата по получении сделали своё дело: Марио собрал с десяток заказов, набросал на бумаге особые приметы желаемого и вкратце поведал о своём скором отъезде. Чтобы не показать, что он только для этого и прибыл, пришлось отсиживать полную программу. Обед завершался кофе и чаем, за ним следовали музыка и танцы, карты и болтовня, после был сервирован ужин, за ним шли ликёры, десерты и фрукты, снова музыка, снова карты, снова болтовня — так и получилось, что Марио явился домой глубоко за полночь, да ещё и кофе оказался таким крепким, что заснуть удалось только на рассвете, и теперь Марио позёвывал и тёр глаза. Несмотря на сонливость, вчерашний день он считал одним из самых удачных в своей жизни, далеко он не загадывал: надо провернуть сначала это, а там видно будет. Конечно, Филипп ждёт от него подарок, не дождётся и озадачится. Может, и поймёт: достаточно того, что он третий месяц на стройке болтается попусту и практически ничего не делает. Любая халява когда-нибудь кончается.
— Дурак твой Монте-Кристо: ему молиться надо было на Вильфора, что он из-за него не женился на безграмотной девке, получил прекрасное образование от Фариа и хапнул чужие тринадцать миллионов, а он на него телегу…
— Он четырнадцать лет из-за него в тюрьме просидел.
— Даже если бы он не болтался в тюряге четырнадцать лет, а работал как каторжник тридцать, всё равно бы столько не заработал. А он спокойно валялся, жрал всё готовое и беседовал с итальянцем о высоких материях. Ты его собственные преступления посчитай. С бонапартистами связался? Связался. Родине изменил? Изменил. Под чужими именами жил? Жил. Каторжникам побеги устраивал? Устраивал. Других на преступления подбивал? Подбивал. По телеграфу дезинформацию гнал? Гнал. Сколько человек себе нервы испортило из-за его лжи!.. Подлогами занимался? Занимался. Ему бы за это не то что в тюрьме — на виселице следовало бы болтаться. И сам бы гораздо раньше подох, если бы на «Фараоне» остался, потому что корабль в шторм попал и развалился. А его Гайде? Отродье албанское…