— Разговаривать.
— Это я понимаю; зачем на дачу, а не в ресторан?
— В кабаках шумно, музыка играет, официанты бегают и люди кругом, а мне надо поговорить в спокойном тихом месте с глазу на глаз.
Филипп презрительно фыркнул:
— Ну и приготовления! Там же холодно!
— Я включил отопление и заказал обед.
— А если я не голоден?
— Съем один. Я думал, что ты обычно обедаешь после шести, когда с работы приходишь.
— Сегодня работы нет.
— А привычка может остаться.
— Чтобы не терять время зря, можем и здесь поговорить. Машина — место тихое и спокойное, и мы здесь с глазу на глаз.
— Я же веду.
— Можешь съехать на обочину и остановиться.
Марио чуть не сказал Филиппу «заткнись», но удержался.
— Ты мне перечишь намеренно, показательно, специально. Ты заранее решил принимать в штыки то, что я тебе скажу? Может, немного гибкости и благоразумия всё-таки не помешает?
«„Перечишь“?! Да кто ты такой? Ты мне будешь говорить о гибкости и благоразумии, чтобы я охотнее подстилался под твои интересы?» — Глаза Филиппа начали метать молнии, но и он, как Марио прежде, сдержался.
— Ты меня собираешься воспитывать и наставлять на путь истинный? Ты слишком много на себя берёшь: говорил о просьбе, а перешёл к нотациям и обвинениям в тупости.
— Отсутствие благоразумия не тупость, а нежелание оценить всё в комплексе и сделать правильный вывод, пусть в чём-то и компромиссный. Ты опять намеренно искажаешь мои слова в худшую сторону: ведь понятно, что я бы с тобой не связался, если бы считал тупым.
— Да, но в октябре в тебе не было этого желания поучать. Ты воображаешь, что после тесного общения с бандитскими сливками нашего родного Благина стал настолько опытным, мудрым и прозорливым, что все должны тобой восхищаться, слушать во все уши, смотреть во все глаза, со всем соглашаться и исполнять твои предначертания.
— Я не бог. Это он расчерчивает, а я только предполагаю. Кстати, как и ты. Отсюда вывод: не ошибись.
— Взаимно.
— Принято.
Марио горько усмехнулся про себя. Совсем недавно он представлял, как ласково скажет Филиппу: «Доверься мне. Я хочу держать твою руку. Я хочу быть с тобой». Он не хотел оплетать Филиппа хитроумно скроенными сетями, ставить ему жёсткие условия — хотел просто дать понять, что тот ни о чём не пожалеет, хотел просто дождаться, когда из борьбы несогласия с пониманием последнее, проигрывая поначалу, всё-таки возьмёт верх и создаст непрочную, зыбкую, но реально существующую основу для дальнейших отношений. Но Филипп отпирался зло, возражал агрессивно и, похоже, ни на какие компромиссы идти не желал. Взор Марио погас, он уже ни на что не надеялся, вёл игру автоматически, по инерции, из простого желания покончить с неопределённостью, оказаться перед фактом и развязаться. «Мы уже подъезжаем. Сколько мне осталось? Два часа, полтора, час? Час — и больше я тебя не увижу? Но почему не увижу? Потому что после „нет“, которое мне предстоит услышать, лучше всего уйти, оборвав всё сразу и кардинально. Если мы будем продолжать встречаться далее, в апреле, когда я вернусь, это будет тянуться, манить, мучить, звать, обещать и так же ничего не давать в итоге, как оказались пусты и эти четыре прошедших месяца. Что ж ты так? Зачем ты так? Ведь я же…»
— Проходи. Здесь ты ещё не был.
— И не думал, что доведётся. Андрей сюда скоро заявится?
— В отличие от тебя, он меня слушает…
— И повинуется. Раз сказано сегодня не соваться, значит, трепаться будем без него. Итак…
— Садись. Есть будешь?
— Разве за компанию. Вы летом здесь живёте?
— Не всегда, но круглый год бываем наездами.
Филипп оглядывал скромную обстановку небольшого помещения, подчёркиваемую отечественным видео и простым магнитофоном, вывезенными Марио, когда городская квартира пополнилась импортной аппаратурой.
— Практически городская застройка, даже лес вокруг какой-то цивилизованный — где же Сара тут медведей хотела найти? У тебя, часом, не такие же сумасбродные мысли в голове?
Марио почувствовал, что все его желания захватывает и влечёт — мягко, властно — на дно пропасти неведомая сила. Скоро они сольются с мраком, растают в кромешной тьме. Его вдруг отпустило, странное ощущение освобождения от гнёта последних месяцев было почти что физическим. Душа вырывалась из заточения, с уст спадали засовы, тело перестали натирать ржавые кандалы; вся эта груда железа, уже ненужного, сбрасывалась в ту же пропасть и еле слышно звякала на далёком дне. Улыбка, осветившая лицо Марио, была лёгкой, беззаботной, блаженной. Он пил красное вино и прикрывал глаза по мере того, как поднимался бокал и запрокидывалась голова. Филипп силился разобраться, но ничего не понимал в неожиданной смене настроения — оставалось ждать и…