— Мама, привет! Я сегодня на даче останусь, вы не ждите…
— У тебя настроение неважное…
— С чего бы?
— По голосу определила. Как дела?
— Плохо.
— Ладно, потом поговорим. — Вероятно, Лаура не хотела упоминать имя Филиппа, не хотела своими вопросами в присутствии мужа наводить его на подозрения, чреватые и долгими комментариями, и негативными моральными оценками. — Отдыхай. Кстати, тебе Костя звонил.
— Что сказал?
— Хотел тебя, но я ответила, что ты можешь поздно прийти. Он тебя на свадьбу пригласил.
— Какую свадьбу?
— Само собой, собственную, со Светой. В среду. Нас тоже, но у отца двухчасовки с вечерниками, так что пришлось отказаться, а насчёт тебя я сказала, что обязательно передам. Они у Светы будут отмечать, у её родителей квартира больше. В общем, телефон и адрес я записала. Сходи, если хандра не пройдёт, а в четверг уже уедешь — и времени скучать не останется.
— Хорошо, наверное, пойду. Ну пока, папе привет.
— Целую. Не грусти.
«Значит, мне придётся встретиться с ним ещё раз. Это уже не моё желание — это судьба, — думал Марио, ведя машину. Сразу после объяснения с Филиппом, отвозя его домой, Марио стал убеждать себя, что ещё одно, последнее свидание, должно состояться. — Это не малодушие, я ничего от него не жду, я не люблю его. Вернее, не хочу. Вернее, не могу. Вернее, не должен. Мне просто надо посмотреть на него. Надо увидеть, как он будет себя вести, как он будет держать себя со мной, надо услышать, что он скажет и каким тоном, надо догадаться, что он отныне затаит в своих глазах. Это не любовь, не капитуляция, не постыдное отступление, не влечение, несмотря ни на что, не унижение — это интерес, простое любопытство. Я думал заехать к нему на работу в среду или в четверг, перед самым отъездом. Мол, приехал попрощаться. Или сказать „до свидания“. И всё. Ничего такого в этом нет. Простое любопытство. И если сначала я сомневался, только ли в нём дело, не кривлю ли я душой перед самим собой, то теперь очевидно, что нет. Богу угодно столкнуть нас ещё раз. Зачем, для чего? Оставлять ли его теперь в кооперативе? Зачем, для чего? Чтоб с замиранием сердца ждать „а, может быть…“? Нет, сейчас об этом не стоит. Я слишком подавлен, всё вокруг слишком черно. Думать об этом сейчас — блуждать во тьме, без цели, без смысла. И завтра понедельник. Доживём не до него, а до вторника. Но как? Господи, как мерзко! Что я тебе сделал? Что я сделал ему?»
Исчезли многоэтажные дома, вместо них рвались высоко в небо, теряясь вершинами в ночи, стройные корабельные сосны. Навстречу неслись заборчики, низкие уютные домики, но их очертания стали колебаться, двоиться, изгибаться, размываться. Бешено стучало сердце; Марио опомнился только тогда, когда выехал к небольшому озерцу. Он вышел из машины и растерянно огляделся. Сработала память детства: Марио вспомнил, как ребёнком, лет десять-двенадцать назад, оседлав велосипед, он нёсся от недавно отстроенной дачи. Направо, сотня метров, налево, ещё пятьдесят, направо и снова сотня. Он любил смотреть на это озеро и любил представлять, как озадачивает какого-нибудь опытного картографа: «Тут у вас только дома, а я знаю, что это неточно. Да-да, вы забыли один водоём. Ну и что, что масштаб не позволяет, ну и что, что озеро маленькое? Думаете, просто пруд, просто лужа? А вот и нет. Это только на первый взгляд, а на самом деле это озеро волшебное. Почему? Это тоже тайна. Нет, я вам не скажу, раз вы с ним так непочтительно обошлись. Я открою этот секрет только тем, кто любит».
«Любит, любит… Что это со мной? Почему это пришло оттуда, из кладовых памяти? Потому что я тогда был беззаботен и счастлив? Любит… Нет, не любит. И не полюбит никогда. „Окунуться в дерьмо“ — этим всё сказано. Незачем реветь. Что ты хочешь исправить своими слезами? Что ты делаешь здесь в ночи? Сколько предстоит прожить с этой болью? Отправляйся домой, там хотя бы тепло, там осталось вино. Можно напиться и попробовать уснуть. Но что это даст, если завтра снова вставать и жить до ночи уже не пару часов, а весь день? Только больше муки, больше, дольше».
Марио сел в машину и вернулся на дачу. Соображалось туго, мысли терялись. Да, он хотел напиться. Вот в этом доме, где они могли быть так счастливы вместе. Вот за этим столом, вот на этом стуле, где сидел тот, который не ответил, который насмешничал, издевался, оскорблял. Как безобразны эти тарелки с остывшей едой, эти бокалы, засохший хлеб! Никчемны, отвратительны, как и его голова, с которой что-то продолжает капать на скатерть. Здесь тебе, тупой кочан, и место. И всё правильно. Запрокидывался когда-то, смотрел на прекрасную звёздочку с неба, любовался — а теперь пригнись, упри лоб в скатерть, не дерзай больше. Вот и вся любовь.