— Я так рада, что они уже расписались, — говорила Наталья Леонтьевна, Костина родительница, в густых каштановых волосах которой серебрилась заметная проседь. — Неизвестно, успели бы, если в один день всё объединили бы: туда-сюда, транспорт, скороговорка в ЗАГСе — одна морока…
— И быстро у них сладилось — тоже хорошо, — отвечала рыхлая полноватая блондинка Мария Леонидовна, Светина мама. — Оба и выдержанные, и серьёзные. На что Светочка молода… А то некоторые встречаются годами, то ссорятся, то мирятся, сбегаются, разбегаются — так к сорока и остаются: ни семьи, ни детей.
— Да, молодые сейчас больше о своих удовольствиях да о деньгах, а главное на потом, на потом, а «потом» часто слишком поздно оказывается. Всё им лень, всё некогда: ни о хозяйстве подумать, ни о доме позаботиться. С работы на работу, суета, спешка. А Светочка серьёзная, рачительная. Представляете, мне Костя говорил: как они сошлись, так у них на питание вдвоём гораздо меньше уходит, чем раньше, когда он жил один.
— Это у неё почти с детства, — горделиво ответствовала Мария Леонидовна. — Бывало, мы за два-три дня целый пакет хлеба выбрасывали. Это засохнет, это почерствеет, это забудется, а как Света начала ревизию устраивать, ни крошки не пропадает. Чуть останется со вчера — хоп! — в яичко и молочко и на сковородку. Какао сварить — и завтрак прекрасный. Ещё останется, а она опять не выкидывает, в масле обжарит и с крутым яйцом бутерброды. Или на сухарики к бульончику зимой, или в молоке размочит и в фарш к котлетам, опять же сухарики перемелет, какао, сахар по рецепту добавит — вот и пирожные «картошка» готовы. И разве только хлеб! Арбуз, дыню едим — она корочки обмоет и на варенье. Фейхоа сильно кислит — с сахаром перетрёт и в баночку к чаю.
— Да, хозяйка прекрасная: и печёт, и жарит, и парит… И рыбу, и мясо. И о Косте заботится, и он тем же отвечает.
— Такой вежливый, такой предупредительный! Как Света звонит, всегда привет передаст, трубку возьмёт, о здоровье осведомится, не нужно ль чего. С базара картошку притащить или по дому, если что не в порядке. И к Свете внимательный: на концерт, в театр, подарки. Пусть мелочь — всё равно приятно.
— И он у нас не ветреник, не балабол, спиртного практически ни капли. Другие как выйдут из дому, так и норовят: кто с бутылкой к дружкам, кто по девицам, а Костя очень приличный.
— Верно, верно, они оба так счастливы… Нет, давайте на эти тарелки, а то до блюда через весь стол тянуться… Да, уже достаточно. Я вот что думаю: мы Свете на приданое откладывали, думали, она мебель купит. А теперь, если они пока в однокомнатной, может, повременят? Просто деньги вручим, пусть на машину собирают.
— Правда, правда, это поважнее мебели. Давайте вон те блюдечки… Вроде бы ничего не забыли. А машина каждой семье необходима. Опять же, в случае чего и вас, и меня подвезут. Конечно, мебель подождёт.
— А Светочка такая совестливая! Представляете, ей немного неудобно, что она пока меньше Кости зарабатывает. Но я её знаю: она обязательно себе работу лучше найдёт, она деловая, не будет всё время в этой конторе с бумажками сидеть.
К четвёртому часу собрались практически все: и родственники, и друзья, и сослуживцы. Большинство мужчин покуривало на балконе, добродушно посмеиваясь по поводу слегка натянутого вида Кости. Света, в меру упитанная, оживлённая и в последнее время очень похорошевшая, пересчитывала стулья, рассаживала гостей и оглядывала столы. Филипп сидел между Марией и Лилей. Марина забыла свою неприязнь к успехам Филиппа и его невниманию, она блаженствовала, в любой момент готовая прижаться к соседу всем телом. Если он тронет её под столом ногой!.. К чему все эти глупые обиды, смешное противостояние? Ведь теперь он какое-то время будет отдыхать, пока в кооперативе взяли паузу, — и, значит, у него будут свободны все вечера и выходные. И Лиля… Хоть и не убралась пока в свою Москву, но уж что-то очень холодно держится с Филиппом. Интересно, из-за чего она осерчала? Ничего, Марина когда-нибудь это узнает, а пока… Что нам на пользу, врагу во вред. Хорошо, что для танцулек не слишком много простору. Скорей бы он прижался к ней снова!
Мысли Лили были более взвешенны и текли плавнее. Страсть к Филиппу больше не владела её сердцем, оно начало остывать ещё до Нового года, и, наверное, нельзя было придумать лучшей причины для полного охлаждения, чем почти что бравирование Филиппа своим обращением с Марио. В понедельник её охватило негодование, ей претила эта глупая похвальба, она была уязвлена и за достоинство Марио, и за свои поруганные мечты, она не принимала нетерпимость Филиппа. Страдало её самолюбие, страдал здравый смысл, жалость к Марио проникала всё глубже и глубже. Эти чувства переросли в ненависть, ненависть требовала отмщения, но возможности Лили были ограниченны. Первое, что пришло ей в голову, — насовсем отказать Филиппу в постели — было сделано в понедельник. Во вторник Лиля успокоилась: в конце концов, что можно требовать от пустых мозгов? Да и сердиться на них не стоит — зря нервы тратить, а переживать — увольте!.. Разве что за Марио, но его должна оберечь судьба, бог должен явить ему милость вслед за невзгодами; Филиппу же останется Лилино презрение: сильного чувства, пусть и отрицательного, он не заслуживает. Презрение и ожидание того дня, когда с него спадут прекрасные одежды, подаренные ему прихотливым провидением, чтобы он больше не считал их признанием собственных талантов. Авось, тогда и поумнеет. А Марио… Он прекрасен, Лиля за него, пусть всё у него будет хорошо. Кажется, Света упоминала, что Костя его звал. Лиля так по нему…