Лиля смерила Филиппа высокомерным презрительным взглядом и издевательски усмехнулась, заметив, как по его лицу пробегают тени озадаченности и сомнений.
Уже поднявшись, Иветта и Славик вручили молодожёнам цветы и конверты и прошли раздеться в спальню, так как вешалка в прихожей была переполнена. Филипп впился взглядом в лицо вошедшего Марио, но тщетно пытался найти на нём «святую печаль»: Марио сиял и лучезарно улыбался. «Хорошо притворяется, извращенец», — зло подумал Филипп.
— Марио, откуда у тебя такая тачка? — любопытство Светы перевесило даже объёмистую коробку и интерес к подарку.
— Тётка из Италии прислала.
— А как она её сюда? — И Света покрутила руками велосипед.
— Не так, а так, — рассмеялся Марио и изобразил рукой волну. — В контейнер, на паром и до Благина. Полдня в порту провозился с растаможкой. Мои поздравления, — Марио обнял, насколько позволяла ему коробка, Костю и чмокнул Свету в нос, — и подарочек.
— Спасибо, а это что?
— Музцентр с CD-плеером.
— Это что — лазерный? — у Светы захватило дух, и закончила она почти шёпотом.
— Ага, и тоже оттуда, только по почте. У них перерыв до трёх — потому и задержался, за что, конечно, извиняюсь. Там три луча, можете хоть наждаком диски тереть — всё равно возьмёт. Парочку захватил. — Марио вытащил из кармана две плоские коробочки. — Ничего особенного: диско, «Modern Talking» — для танцулек, для пищеварения. Потом сами прикупите в соответствии с пристрастиями.
Музцентр торжественно водрузили на сервант.
— Ой да, ой да! — восторгу Светы не было предела, но её удивление этим не ограничилось. — Давай раздевайся, куртку в спальню, вешалку в прихожке уже забили. Давай мне. Ах! А это что — бриллианты?
На шее Марио сияло подаренное Сарой колье.
— Они самые, разбавленные сапфирами, и тоже оттуда.
— Ну Марио, ну класс! Красота-та какая! — Света даже дотронулась до камней. — Блестят, шик! Носи на здоровье!
— Спасибо. — Марио снова добродушно рассмеялся и оглядел собравшихся, лишённый необходимости похода в спальню: из уважения к его персоне Света отправилась укладывать его куртку на постель сама.
— Ох и рубашечка! Тоже из Италии? Как клёво родичей загранкой иметь! — снова затараторила она, вернувшись в столовую.
Она никак не хотела отпускать Марио, пока не оглядела его с ног до головы. Рубашка и впрямь была потрясающая (предвидя, что множество гостей основательно прогреет помещение, Марио отказался и от джемпера, и от стандартного костюма): тончайшие косые чёрные полоски на белом фоне переходили ниже в замысловатые разводы; рукава в предплечьях были перехвачены хитроумными сборками; ослепительно сверкали расстёгнутые белоснежные манжеты и воротник. Наряд довершали классические чёрные «бананы» из ткани с небольшим отливом, походившей на плотную плащёвку. Свободные от будущей разнузданности болтающихся мешками «пирамид», ещё не вошедших в моду, они облегали узкие бёдра, расширяясь только к коленям, снова сужались к лодыжкам и полуприкрывали кроссовки «Puma». Марио положительно был царём красоты, благополучия, моды, вкуса, изысканности и достатка, переходившего в роскошь. Лиля пожирала его глазами не менее Светы и счастливо улыбалась, радуясь сбывшимся надеждам. Филиппу же, видевшему её профиль, наоборот, казалось, что он злобно ощеривается, когда она бросила:
— Оцени тачку, бриллианты, подарок, прикид и собственную глупость. О результатах можешь не сообщать: они мне и так известны.
В комнату вплыли Мария Леонидовна и Наталья Леонтьевна, нагруженные последними тарелками с наструганным маслом; Марио посадили между рабочими из кооператива и Лилей; раздалось первое «горько!» — свадьба началась.
Конечно, Марио оделся понаряднее специально, посчитав, что бриллианты и рубашка естественно отвлекут взгляды гостей от его лица, если на нём невольно промелькнёт грусть; опоздал он тоже с умыслом, думая сразу уткнуться в тарелку и избежать обнаружения затаённых печалей занявшимися закуской приглашёнными. То, что его посадили через стул от Филиппа и разделили Лилей, также его устраивало: сидя в отдалении или, ещё хуже, напротив, он бы не избавился от испытующих глаз Филиппа, а, ухаживая за соседкой, можно было спокойно опускать свой взор на бокалы и паштеты и прятать его за полуопущенными ресницами. Первым делом надо было выдержать застолье, непрестанно улыбаясь; окажись роль слишком тяжёлой, от танцев, разговоров и перекуров он увильнул бы, позвонив по телефону и сославшись на срочные дела. Если же дурман и общее настроение собравшихся заслонят, утопят, временно похоронят грустные думы, — что ж, тем лучше! — он останется на празднике до конца и разберётся в настроении и мыслях Филиппа.