Лиля угадала примерный ход размышлений Марио и решила помочь ему, отвлекая и занимая лёгкой болтовнёй:
— Ходят слухи, что ты скоро покинешь наш славный Благин…
— Это уже не слухи: завтра отбываю на свою вторую родину.
— Здорово! Никогда не была в Италии, а ты?
— Представьте: в отличие от родителей, в первый раз поеду.
— А куда именно? Рим, юг, север?
— Примерно посередине, недалеко от Анконы — это на восточном берегу, а в Рим и так попаду: у меня же до него билет. Взгляну на Колизей и ступлю на Аппиеву дорогу.
— Перенестись на две тысячи лет назад и услышать тяжёлый шаг легионов… Ты любишь историю древнего мира?
— Именно древнего и раннего средневековья. Историю, литературу, философию, религию, мифологию. Жалко только, что в последнее время работа не позволяет надолго зарываться в книги. Если развяжусь когда-нибудь, отойду от дел… ох, и погружусь в наследие человечества!
— Как ты плотоядно вздохнул!
— Это комплексные ощущения: паштет чертовски вкусный. Вы обязательно должны его попробовать. Давайте тарелку и под красное сухое…
Филипп, отчаявшись увидеть Марио грустным, услышать рассеянный тон, печальные интонации, вступил в разговор, уведя его и от Италии, и от паштета:
— А ты уже наигрался со своим музцентром? Или обнаружил в нём какие-то дефекты и решил избавиться, преподнеся как подарок?
Марио поднял на Филиппа ясные, удивлённые и чуть насмешливые глаза:
— Эта штука в упаковке, комбайн номер два. Я подержанное никому не дарю. Попросил тётку, когда уезжала, прислать ещё на всякий пожарный. Вообще-то, — Марио перегнулся через спину Лилии к уху Филиппа и понизил голос, — рассчитывал тебе подарить, — и снова выпрямился, — но не пришлось.
— А что изменилось? — Филиппу нужно было получить ответ на этот вопрос, но в нём промелькнуло ощущение, что слова вырвались как бы случайно.
Удивление Марио перешло в изумление:
— Как что? Семейное положение Светы и Кости.
— И, конечно же, желание пустить пыль в глаза. Но мне сдаётся…
— Тебе неправильно сдаётся и, кроме того, сдались не те карты, — бросила Лиля, не поворачивая головы, и снова обратилась к Марио: — Филипп за последнее время очень сильно поглупел. Потом мы об этом поговорим подробнее. За танцами, например, а пока отметим, что его ума хватило только на то, чтобы объяснить отсутствие Лидии Васильевны (если помнишь, это самая толстая, самая старая и самая ворчливая в нашей конторе) нежеланием вкладываться двадцатью пятью рублями в общий взнос.
Марио захохотал:
— Это делает честь остаткам проницательности Филиппа, но изобличает полную неразумность Лидии Васильевны: судя по её комплекции, она вполне могла окупить свои затраты дважды.
Ещё утром Филипп был уверен в том, что Марио на свадьбе либо не появится вовсе, либо заскочит на минутку, поздравит, выпьет гостевую рюмку и уберётся восвояси. Филипп думал так, потому что был убеждён, что после того, что произошло между ними в воскресенье, Марио его стыдится и будет избегать, но Марио пришёл и, принимая во внимание то, как нахваливал закуску, расположился здесь, видимо, надолго. Филипп привык смотреть на приятеля как на чемодан с двойным или тройным дном и отыскивал второй, третий и последующий смыслы там, где можно было обойтись только одним. Соображение о том, что Марио пришёл, так как его позвали, было слишком простым — Филипп продолжал размышлять дальше. Разумеется, Марио мог прийти, потому что он по-прежнему любит и, будучи лишённым возможности использовать красоту Филиппа по прямому назначению, принуждён удовлетворяться её платоническим лицезрением, — это изобличало бы его благородство. Естественно, Марио мог прийти и с другой целью: показать, что Филипп поступил неправильно, отвергнув его любовь и, следовательно, потеряв много сулящее соблазнительное будущее, — это обнаруживало бы его мелочность, обидчивость и мстительность, и Филипп начинал склоняться к мысли, что последнее соображение, пожалуй, вернее: Марио и просто так мог хвалиться бриллиантами, шмотками, уникальным подарком, но то, что шикарная тачка подоспела как раз в тот момент, когда они окончательно рассорились, говорило о многом. Теперь Филипп готов был дать голову на отсечение, что «Форд» появился у Марио уже две, три недели, месяц назад, и Марио умалчивал об этом, не желая ставить решение Филиппа в чересчур большую зависимость от чересчур большой корысти, теперь Филипп понимал, что Марио хотел, чтобы ему доверяли на слово, потому что «ни о чём не пожалеешь», брошенное им, стало явью через три дня — и то для Филиппа, а для него самого уже давно было таковой. Дом, машина, Рим — не слишком ли он переоценил свою гордость, если её хотели уменьшить лишь на два часа в неделю? Деньги, рестораны, шмотки, деликатесы, работа — не окупало ли это с лихвой два часа страдания (как бы страдания!) достоинства?