Такси, пойманное Филиппом, не произвело на Марину особого впечатления:
— Мог бы Марио сказать, чтобы он нас подвёз. Если бы жирную Свету посадили вперёд вместе с её сумками, вполне могли бы сзади разместиться даже с твоей драгоценной Лилей.
— Не будет же он половину свадьбы развозить…
Марина ждала, не назначат ли ей свидание, но мысли Филиппа гуляли далеко, и она терялась в догадках, окажется ли холодок, часто мелькавший в отношениях Лили к Филиппу в последнее время, способным похоронить их связь окончательно, а Филипп кусал губы, думал о Марио и молчал. Его прорвало только тогда, когда он переступил порог своей квартиры:
— Ну Марио! Ну жук! Вы не представляете, что он сегодня устроил!
И Филипп, не сдерживая ни злость, ни обиду, поведал родителям о «Форде», бриллиантах с сапфирами, великолепной одежде и царском подарке коварного Марио, который так долго маскировался, косил под честного труженика на скромной «шестёрке», ел с рабочими поросёнка с кашей, хрупал дежурные огурцы и жрал водку, а оказался хитрым расчётливым дельцом, спокойно стригущим и бандитов на родине, и капиталисток в Италии. В сердце Надежды Антоновны, как хорошо она ни относилась к Марио, всё же проснулась ревнивая зависть:
— Надо же! Ну и ну! Но ведь, с другой стороны, это хорошо, если у него десятки тысяч долларов завелись и планы обширные: наверное, работой надолго обеспечит. И он к тебе так хорошо относится, у вас с ним такая крепкая дружба, что…
Александр Дмитриевич с сомнением покачал головой:
— Ни «дружба», ни работа здесь ни при чём: изрядную долю своего благополучия Марио может отвалить только своей любовнице. Ты не участвуешь в конкурсе? Если отказался, то зря: свято место пусто не бывает.
— Да брось ты свои гадости! Чему мальчика учишь! И на других напраслину возводишь…
Александр Дмитриевич посмотрел на жену долгим соболезнующим взглядом и ничего не ответил. Филипп впервые за долгие месяцы должен был признаться себе, что проницательность отца заслуживает больше внимания, чем близорукие восхваления матери, и спросил:
— А как можно большую сумму в валюте за границу вывезти? У нас в турпоездки только мелочь выдают.
Отец пожал плечами:
— Не обязательно вывозить — перевести можно. Тётка, скажем, счёт откроет: она ведь иностранка, на неё совковые правила не распространяются. Или сам отец по случаю введения новых порядков. У него кооператив, он фирма, а не частное лицо. Какое-нибудь совместное предприятие оформить, приобретение активов в Италии или ещё что… Пахан-то не менее ушлый, чем сынок, — найдёт способ. Были бы бабки… Сумели нажить — сумеют и в дело пустить. Везде.
— Может, он это имел в виду, когда про филиалы говорил…
…Выкуривая последнюю перед сном сигарету, Филипп был мрачен, он так и не разобрал, какой сигнал послал ему Марио: либо «у тебя всё это могло быть, а теперь пеняй на себя», либо «у тебя всё это будет, если окажешься сговорчивей». Он долго ворочался в постели, не мог заснуть, корил себя за то, что гордо, надменно отмахивался от уговоров Лилии и реплик отца, но на этом его злоключения не кончились. Под утро Филиппу приснился сон. Он лежал на широкой кровати, поперёк, в ногах, а не у изголовья, под небрежно накинутым одеялом. Он хотел закрыть глаза и заснуть, но в комнате было слишком много света: прямо над кроватью висела люстра и неприятно резала глаза. Филипп отворачивался, но на комоде в углу стояла лампа и тоже ярко горела. Потом вошла бабушка Филиппа, выключила люстру, прилегла поодаль то ли на диван, то ли на раскладушку — и выпала из сна, как ненужная персона, появившаяся на несколько мгновений только затем, чтобы обеспечить сюжет нужными декорациями. То же случилось и с лампой на комоде: она растворилась. В спальне воцарился приятный полумрак, теперь Филипп спокойно мог смежить веки, но что-то его останавливало: что-то зарождавшееся, ждавшее в соседней комнате, что-то судьбоносное, вошедшее к нему и вставшее рядом. Филипп понимал, что это определяет его жизнь, но не волновался — наоборот, как бы смотрел на себя со стороны — спокойно и выдержанно. Конечно, он это предвидел, конечно, угадывал именно это: к постели, в которой он лежал, подошёл Марио и тихо откинул одеяло. В сумраке его силуэт был тёмен: не белели щёки, не лучились, а чернели глаза, прохладные пальцы казались так же смуглы, как и руки самого Филиппа. Филипп смотрел на Марио с безотчётной лёгкостью, свободно, мирно, он даже с интересом ждал, что произойдёт дальше. Без всяких мыслей и расчётов, он решил ни отталкивать, ни пособничать: пусть всё идёт своим ходом, природа сама возьмёт или не возьмёт своё. Губы Марио легли на шею Филиппа, и их касание было нежным и ласкающим, они спускались всё ниже и ниже. Что это? Почему так просто? Почему как всегда? Он возбуждён, его тело вибрирует, и причина всему этому — вот эти губы, так долго отторгаемые. Почему же он так упрямо, так грубо отказывался ранее от вечно острого и сильного наслаждения? Это то же самое, в этом нет ничего постыдного, и Марио невероятно красив. Жаль только, что его силуэт так тёмен — не рассмотреть, не упиться. Ну да: ночью все кошки серы…