«Только этого ещё недоставало: просыпаться в разного рода соплях», — встав утром, хотел подумать Филипп ворчливо и язвительно, как и обычно, по привычке, делал всё, что так или иначе было связано с Марио, но вместо этого обнаружил совершенную беззлобность и тихо-торжественное умиротворение. Как многие, Филипп подчинялся магии сна, несколько часов и дней пребывая во власти увиденного, даже пару раз влюблялся в пригрезившихся девчонок, к которым до этого был абсолютно равнодушен. Собираясь на работу, он отматывал назад ленту воспоминаний, восстанавливал в памяти то, как в первый раз увидел Марио, поцелуй среди снегопада в неосознанном порыве к защите, теплу и плечу силы, выпитое в пасмурном полудне за окном шампанское, объятия после первого успеха. Филипп ехал на работу, не обращая внимания на утреннюю толчею в автобусе. Он вошёл во вкус, ему нравилось расслабленное состояние отсутствия обиды, злости и зависти, опустошавших в последнее время его душу, ему нравилось, что куда-то ушли сомнения, ревнивое сравнение, напрягавшая необходимость узнать, найти, предугадать будущее Марио и своё место в нём. Он пробовал возродить вчерашние ощущения, неприязнь, но они лежали пустым, ненужным блоком где-то на задворках его сердца, в самом дальнем углу. Он радовался наступившей весне, солнцу, свету, печалился из-за отъезда Марио и уже ждал его возвращения, он готов был позвонить ему, пожелать счастливого пути и скорого приезда обратно. Почему эти чувства пришли так поздно? Что было бы, если этот сон приснился бы ему в субботу? В феврале? В самом начале года, до похода в гости к Марио? В конце декабря, когда они остались наедине друг с другом в слабо освещённой квартире Филиппа? Все эти вопросы подводили к одному, главному: неужели он на самом деле влюблён? Филиппу казалось, что он стоит на зыбкой почве, на пружинящем батуте, но он не боялся, что, слишком быстро перенеся центр тяжести с одной ноги на другую, завалится и упадёт. Он только чуть пробовал, слегка переступая; слева, справа, спереди, сзади его окружала спёкшаяся масса людей, направляющихся на работу, — она теснила, задавала ему устойчивую вертикаль, предохраняя от падения. Это рассмешило его. Рывки автобуса, подскоки на неровностях асфальта, собственные шатания не пугали. Конечно, примешивалось небольшое чувство стыда за то, что раскрепощение совпало по времени с тем моментом, когда Марио явился Филиппу во всём блеске устроенности и благополучия, но и это не волновало, было малозначащим. Они оба, взятые в отдельности или воедино, — явление, мелочи жизни здесь не в счёт. Хорошо, что Марио уезжает, пусть уезжает скорей — скорей и вернётся, всё забудется, и они протянут друг другу руки. Если Филиппу приснился этот сон, так круто развернувший его ощущения, почему бы и Марио не оказаться во власти такого же или чего-то подобного, заставящего забыть об оскорблении или понять, что оно было совершено по глупости, не со зла? А вдруг это эфемерно, что, если это лишь кратковременный отход под влиянием иллюзии, и через пару дней наступят протрезвление, холодность, прежнее недоверие? Нет, он не хочет, он будет разжигать себя, ежечасно подпитывая то, в чём ему так комфортно и легко. Игра стоит свеч.
К чести Филиппа надо сказать, что материальные соображения в этом раскладе его не интересовали, он ценил свободу, хорошее настроение и отсутствие наболевшего, взывающего к решению, больше денег. Была бы лёгкость, была бы пуста голова, была бы гармония души, тела и их сплетающих чувств и ощущений — всё остальное приложится. В этих радужных эмоциях, сияя так же внешне, как и внутренне, он вошёл в кабинет.
Лиля, с особым удовольствием живописуя Лидии Васильевне изобилие свадебного стола и триумф Марио, перемену в Филиппе заметила сразу:
— «И нечто, и туманну даль», «виновата она — весна»… Тебе Пушкин или Шевчук больше нравится?
— Принимаю всё, только с уточнениями. Нечто и туманну даль оставлю Марио, а виноватую во всём весну поделю на нас обоих.
— Так, так… Уж не услышаны ли проповеди старших, уж не приняты ли во внимание, уж не влюбился ли ты в Марио?
— Весьма своевременно, — хмыкнула Марина. — После вчерашних бриллиантов…
— «Форд» дороже выходит, но по лицу видно, что ныне Филипп — бессребреник. Не поздно ли?
— Время пока терпит.
— Отчего же? — возразила Лиля. — Марио улетает во второй половине дня — ещё можно позвонить и пожелать счастливого пути, только в свете вчерашних золотых приисков это выглядело бы слишком меркантильно.
— Поэтому я и говорю, что время пока терпит.
— А мне сдаётся, что Марио терпеть не станет.
Филипп хотел сказать Лиле, что не испытывает больше злости, его не точит обида, не унижает зависть. Он предложил ей покурить, чтобы поведать обо всём этом, но Лиля решила, что быстрое прощение породит безнаказанность и безответственность в дальнейшем. Пусть Филипп кается в своих грехах дольше, пусть дольше отрабатывает покаяние и укоры совести, пусть основательнее углубится в анализ перемены, которая с ним произошла. К тому же что-то говорило ей, что, несмотря на пока терпящее время, Марио не будет сидеть и ждать у моря погоды, что он по горло насытился своенравным ветром и примет первое, что его увлечёт. Лиля отказалась выйти на перекур, но оставила в памяти зарубку на будущее — на тот случай, если страсть Марио окажется сильнее и будет упорствовать, не желая сдавать свои позиции в его сердце. Лиля словно переметнулась, теперь она рвалась устраивать судьбу Марио и убеждаться в том, что — с её ли участием или без оного — эта задача выполнима и решение близится.