Марио не был женщиной. Он рад был бы предаться платонической любви, но всякий раз, дорываясь до цели своих желаний, обнаруживал, что, кроме секса, ему нечего было брать, нечем прельщаться. Оставшиеся отношения сводились к чисто приятельским: он встречался с очередным дружком, сидел в ресторанах, ходил на концерты, ездил на шашлыки, а потом оставался один, ломал себе голову над тем, чем же любовь отличается от еды, и не находил никаких различий, вплоть до того, что изящно поданная упаковка не влечёт после того, как он её вскрыл, как и наполненная соблазнительными яствами тарелка вызывает лишь неприятные чувства, если он уже насытился. Обладая долго, он неизменно остывал, в сухом остатке обнаруживалась лишь привычка. Смутное ощущение того, что только безответное, долго тянущееся влечение может вывести его страсть на более высокий уровень и новое качество, он отторгал — и чисто интуитивно, и рассудочно. Простирающийся в бесконечность знак вопроса его пугал, и он понимал, что, бродя по его изгибам, легко можно было растерять всё то, что составляло его жизнь помимо любви, а эта жизнь шла, она ему нравилась, и он не собирался от неё отказываться. Да и чему в угоду: вздохам, стонам, слезам, мрачно горящим воспалённым глазам? Глупо…
Любовь Марио к Филиппу была не первой, и он знал, что она может в себе таить, вернее, что она ему откроет, — то, что ожидалось в жизни вне этого чувства, было неизведанным и манило больше. Новая обстановка, новые обстоятельства — ожидаемые, являющиеся и складывающиеся в систему — отвлекали его от страсти и умаляли её значение.
Марио не шёл вперёд, не понукал себя, не рвался к сияющим вершинам. Он не был ни боевой лошадью, ни бравым гусаром, клавшим все свои дни на алтарь победы, перед ним не маячила непрестанно цель, которую надо было достичь во что бы то ни стало. Да, он хотел себя обеспечить, по возможности — прилично, да, он готов был трудиться для этого и, вероятно, много, да, он мог уходить в работу и в свои планы с головой, но то, что для его отца являлось смыслом, для самого Марио было лишь средством. Марио нужен был капиталец, желательно без уменьшительного суффикса, который поселит его в приличных условиях, позволит ему не думать о завтрашнем дне и хлебе насущном и оставит кругленькие суммы на прихоти, а что он будет делать тогда? — он посмотрит и выберет наиболее занимательное. Как придёт к нему состояние? Для этого все средства были хороши, и Марио планировал свои спекуляции не менее увлечённо, чем разъезды и контроль на стройке, но об отдыхе не забывал. По крайней мере он уже что-то сделал за последние полгода — и Марио с превеликим удовольствием, вспомнив мальчишеские упражнения, взбирался на высокие деревья в саду Сары, брался за лопату и совал свой нос и в сыроварню, и в пекарню, и в коровники. Сара не могла нарадоваться на красавца-племянника; умудрённая опытом, она прекрасно понимала, когда человек играет, но не может отойти от своих проблем — Марио играл от души, не вспоминал своего негодного дружка и думал о встрече с Джанлукой, о которой ему говорила тётка.
— Ну что? — спросила Сара через пару дней. — Всё обошёл, со всем ознакомился? Это на месте, а теперь пора посмотреть, куда это всё развозится. Собирайся, поедем клиентуру снабжать.
Фабрика Мануэлы Коццоли, чья фамилия вызвала у Марио, с оглядкой на редукцию в русском языке, лёгкую усмешку, располагалась на окраине Анконы и не поражала ни архитектурными красотами, ни внушительными размерами, что, впрочем, на доходах не сказывалось. Персонал был хорошо знаком с постоянными поставщиками: ворота перед автомобилем Сары и небольшой вереницей фургончиков, едущих сзади, распахнулись заранее, избавляя посетителей от ненужного ожидания.
— А у тебя владения убедительней, — сказал Марио, пригнувшись на сиденье, чтобы лучше рассмотреть двухэтажный комплекс.
— Ещё бы! У меня всё убедительней, а уж наследничек…
Горделивая улыбка, заигравшая на лице Сары при последних словах, не сходила с её лица, пока она важно шествовала под руку с Марио к кабинету своей подруги, рассыпала встречавшимся короткие приветствия и с огромным удовольствием представляла, как вытянется физиономия Мануэлы, когда она увидит, какое изумительное чудо, да ещё родное, прибыло к Саре из таинственной северной страны.
— А что написано на дверях её кабинета? — поинтересовался Марио, тоже односложно отвечавший и коротко кивавший головой здоровающимся. — «Генеральный директор», «президент», «председатель правления», «дуче»?
— «Фюрер», — рассмеялась Сара. — Да просто фамилия. Кстати, чего ты улыбнулся, когда её услышал?
— Если её повторить по-русски, первое «о» изменится на «а».
— Ха, забавно, сейчас же уколю. Вот мы и у цели.
Сара постучала в дверь и растворила её, услышав «входите».
— Мануэла, здравствуй, подружка! Джанлука, моё почтение… Сто лет тебя не видела. Как приятно, что все в сборе, поскольку сегодня и я не одна. Позвольте представить: Марио, мой племянник, о котором столько говорила, Лауры сыночек, вылитая мать, сразу видна родная кровь…