Часть IX. Глава 3. ЕЩЁ ОДИН КРАСАВЕЦ
Появление Марио произвело эффект разорвавшейся бомбы, но опишем прежде место, куда она попала, и жертв Сариной агрессии. Кабинет был невелик и светел; широкое трёхстворчатое окно, налево от двери, освещало дорогую изящную мебель; у стены напротив, справа, восседала сама производительница разных вкусностей. Её расчёт был прост: расположись она за столом сбоку, нескромное солнце явно обозначило бы полутенями носо-губные складки; у противоположной стены оно только мирно разглаживало морщинки поблёкшего лица. Мануэла в сей знаменательный день пребывала в радужном настроении и прекрасном расположении духа, так как в сражении с естественным ходом природы, которое она вела пластической хирургией, лифтинговыми кремами, косметикой и одеждой, новые технологии и её личное упорство в последнее время склоняли чашу весов в её пользу: она выглядела достаточно привлекательно и настолько молодо, насколько это слово могло быть отнесено к пятидесятипятилетней женщине. Кроме того, к ней вернулся кавалер, постоянно и неисправимо блудный, и она рассчитывала с лихвой окупить уже состоявшиеся труды и ещё предстоявшие траты грядущими радостями. При виде Марио в её душе поднялась целая буря чувств, первым из которых, конечно же, было восхищение сим изумительным сокровищем. Россия представлялась Мануэле сплошной Сибирью, на бескрайних просторах которой хозяйничали бурые медведи и выли волки; в местах, куда они заглядывали редко, вились дымки костров, зажжённых людьми, недавно перебравшимися из пещер в деревянные избы. Марио, с волосами, прикрывающими шею, с ослепительной кожей, с сияющими глазами, подчёркнутыми сапфирами в бриллиантах, Марио, в брендовой одежде, с узкими бёдрами, спокойными интонациями чарующего, практически без акцента, голоса оповестивший синьору о том, как он рад знакомству с нею, заставил отвиснуть нижнюю губу Мануэлы. К счастью, он не увидел, как у неё едва не отвалилась челюсть, поскольку перевёл взгляд, повернув голову к Джанлуке. Безукоризненный профиль, обрисовавшийся на фоне светлого окна, лишил мадам Коццоли самообладания; потребовалось некоторое время, чтобы она пришла в себя. «Ну и ну! Это же надо!» — прочла торжествующая Сара во взоре партнёрши и, вальяжно развалившись в кресле, начала пространно восхвалять родственника, отмечая и его ум, и способности, и деятельность, но главным образом, конечно же, напирала на его дивную красу, к которой регулярно возвращалась. Мануэла рассеянно поддакивала, любовалась Марио и думала о том, что Сара, как и все итальянки, склонная к преувеличениям, ни ранее, восхищавшись Марио, ни теперь ничуть не переоценила его достоинств. Правда, он приходился Саре всего лишь племянником, но владелица фабрики знала, как убеждённо, пусть и легкомысленно, компаньонка любила обобществлять и своё собственное имущество, и достояние сестры. Это приуменьшало собственные достижения синьоры Коццоли, отодвигая на второй план даже вернувшегося Джанлуку. К тому же он не оказывал своей поклоннице должного внимания, затеял с Марио какой-то задушевный разговор и, похоже, распускал свой хвост, адресуя свои действия вовсе не ей. Нехорошие предчувствия стали теснить грудь Мануэлы. Приметив это, Сара не дала ей ни опомниться, ни додумать и потащила к выходу:
— Ну пойдём, проверишь продукцию. Кстати, потом по цехам пройдёмся, у меня кое-какие замыслы по расширению твоей деятельности и тоже, можно сказать, из Союза. Когда я там была… Ну, молодые люди, думаю, не будут скучать. Они, как видишь, уже познакомились и обойдутся без нашего участия, посему мы вас покидаем.
Молодые люди действительно не думали скучать, потому что были поражены друг другом с первого взгляда и вздохнули с некоторым облегчением, когда остались одни.
Джанлука, сантиметра на два ниже Марио и на столько же лет моложе, был изящен, тонок, хрупок, но широкоплеч. Светло-русые волосы, более волнистые, чем у Марио, всё же нельзя было назвать кудрявыми, красивыми волнами они спускались на плечи и густыми прядями разбегались по спине и груди, на белой коже в обрамлении пушистых ресниц тепло блестели глаза, светло-зелёные днём и изумрудные при слабом освещении. В походке, жестах, обращении сквозили ленца и томность, Джанлука был эталоном изящества, лёгкости и грации. Его глаза, казалось, никогда не смотрели зло и настороженно, красивый рисунок бледных, чуть пухлых губ никогда не искажали муки боли, отчаяния и сомнений, тёмные дела, бранные слова и всё то, что портит жизнь многим из нас. Где бы он ни был, куда бы его ни заносило, он не шёл, а скользил и парил, царственно сверкая своими глазами, покоряя всех своей красотой и не обращая на это особого внимания.