— Слов нет, дельно. Я сумею направить её мысли в правильное русло, не беспокойся.
Джанлука не страдал заниженной самооценкой и неоднократно прозрачно намекал Мануэле, какое сокровище преподносит ей в минуты свиданий; та не без оснований подозревала, что не одной Анконой и не одной синьорой Коццоли ограничиваются набеги молодого Кастелли на обеспеченных и часто скучающих дамочек. Как бы то ни было, к своим двадцати годам он уже обзавёлся и хризолитами в белых бриллиантах на дневной выход, и изумрудами, преимущественно с чёрными алмазами, на вечерний, и особняком, обставленным, как у Сары, мебелью, стилизованной под барокко, и парой приличных спортивных машин. Мануэла страстно желала знать, сколькими нулями после какой цифры выражается сумма, осевшая на его личном счету, но Джанлука оберегал числа и похождения не менее тщательно, чем свою свободу. С этим приходилось мириться; Мануэла частенько завидовала беспечной приятельнице, не крутящей долгих романов и нередко обходящейся мальчиками по вызову. Несколько раз, взбешённая частыми долгими отлучками, она намеревалась порвать с прекрасным возлюбленным, но он в какие-нибудь пять минут утихомиривал её. Вновь очарованная, Мануэла покорно соглашалась с тем, что разъезды по фотосессиям (а таковые действительно имелись) отнимают уйму времени; в подтверждение этих слов за ними следовали журналы, где полу- или полностью обнажённый Кастелли возлежал в таких соблазнительных позах, что возможность проверки времени выхода в свет периодики по месяцу, указанному на обложке, как-то отпадала. Гроздья гнева превращались в тихое ворчание, оно сменялось нежным мурлыканьем. «В конце концов, — думала синьора Коццоли, — деньги я с собой в могилу не унесу, от детей всё равно никакой благодарности не дождёшься; кроме того, они и так останутся с главным — фабрикой. Лучше уж пусть этот неверный красавец попользуется, а не рулетка отнимет», — и делала очередной взнос изумрудным глазам.
К чести Джанлуки надо сказать, что его далеко не всегда и далеко не так часто, как казалось ревнивой Мануэле, занимали чисто меркантильные соображения. У него действительно была разбросана по Италии пара-тройка периодически обновлявшихся бабёнок, служивших ему дойными коровками, но он и сам трудился на фотосессиях и был приписан к модельному агентству, блистая на показах новых коллекций и в глянцевых журналах; любовь к ювелирным украшениям, к драгоценным и полудрагоценным камням вообще заставила его потратить пару недель на беглое изучение тонкостей огранки и прочее, и Кастелли регулярно появлялся на частных телевизионных каналах типа «gioielli per tutti», стимулируя продажу с доставкой на дом после телефонного звонка самых разных колец, браслетов, серёг и ожерелий. Такие занятия сделали Джанлуку, одарённого от природы безукоризненным вкусом, жутким привередой, возведя его привычки в ритуал, от которого нельзя было отступать. Он ни разу не появлялся вечером в той одежде, в которой его видели днём; то же относилось и к украшениям; он постоянно обмерял себя и иногда подкачивал плечи, тщательно следя за тем, чтобы рисунок рельефа мышц не превратился в выступающие бугры, и не подвергал никаким нагрузкам узкие кости бёдер и ног; он прекрасно разбирался в шампунях, гелях, дезодорантах, лосьонах, одеколонах и менял их только тогда, когда на рынок выбрасывалось более высокое качество. Но во всём этом Джанлука видел лишь достойное обрамление своей жизни, главную часть которой составляли любовные истории и прочие развлечения. Приятелей и знакомых у Джанлуки было великое множество; из их числа он выбирал себе и дружка на ближайшие недели; они составляли и более шумные и многочисленные компании для походов на футбольные матчи, концерты, пикники, вечеринки, в ночные клубы, бары, рестораны. Джанлука знал, что жизнь коротка, особенно молодая, и прожить её надо было так, чтобы в старости не было томительно грустно за упущенные возможности и всё то недобранное, что по отдельности, может быть, и не имело большого значения, но, сложенное воедино, становилось образом жизни, устраивающим её обладателя. Читал он от случая к случаю, телевизор смотрел и того реже, особых пристрастий за ним не водилось. Всё, что окружало Джанлуку, должно было быть весёлым, лёгким, беззаботным, красивым и неизменно приятным, тратить надо было немного меньше, чем зарабатывать, — этим и ограничивались его правила.
Если Марио знал, что, скорее всего, встретит у Мануэлы легкомысленного красавца и поразится его внешности, то самому Джанлуке Марио свалился, как снег на голову. Он даже не пытался вспомнить, говорили ли Сара и Мануэла в его присутствии что-нибудь о Марио, потому что то, что он видел в настоящем, было намного важнее того, что он мог слышать в прошлом. Представления об СССР и людях, живущих там, были у него весьма туманными и складывались в нечто смутное, среднее между папуасами и эскимосами — тем более он восхитился и озадачился. Джанлука был разборчив, но, меняя любовников постоянно, не мог удержаться на неизменно высоком уровне. Даже в Италии, где красота была главным культом, ему приходилось скатываться от эталонов совершенства до просто приятных и хорошеньких. Его самолюбие при этом не страдало, так как сознавало преходящесть и кратковременность очередной истории. На Марио Джанлука загорелся сразу: это было нечто, это было супер, это было из туманных загадочных широт, это ставило с ног на голову его понятия о них. Это манило и влекло, это синело и белело, удивляло и восхищало, было одновременно близким и далёким, открытым и непознанным.