Джанлука скользил пальцами по шее Марио, делая вид, что любуется сапфирами; Марио проделывал ту же операцию с его ухом, в котором мерцал окружённый бриллиантами хризолит. Жесты были красноречивее слов, вскоре парни совсем перестали таиться. Вздрагивали ресницы, переливались глаза, трепетали ноздри, губы, бросая какую-нибудь реплику, тянулись друг к другу, и тела шли за этим стремлением, поддавались напряжению порывом, отрываясь от земли, уносясь в небеса, предвкушая хлопоты грядущей ночи. От поцелуев и объятий, откровенного соития их удерживала только неизбежность возвращения Сары и Мануэлы — не столько стыдом, сколько досадной необходимостью остановиться.
— Ну как, уже познакомились? — Открыв дверь, Сара заулыбалась, когда увидела воркующих голубков, так и льнущих друг к дружке. — До чего подходят, а глаза-то, глазки — чистые сапфиры и изумруды! Джанлука, не могу отказать себе в удовольствии видеть вас обоих вместе в течение нескольких часов, поэтому приглашаю тебя на обед в русском стиле: грибы, борщ, поросёнок с кашей. И вообще, можешь оставаться как можно дольше: на ужин шашлык организуем, а если понравится, то и на ночь оставайся, чтобы завтрак не пропустить: блины с мёдом, оладушки, вареники…
— Сара, принимаю с огромным удовольствием. Жалко, Мануэла не сможет поехать: ваши предложения по расширению ассортимента выпускаемой продукции определённо задержат её на совещании с технологами до глубокой ночи.
Лицо синьоры Коццоли вытянулось; впрочем, кислое выражение установилось на нём, как только она вернулась в кабинет.
— Ничего страшного: я с января, как из России прилетела, Мануэлу потчую восточными изысками. Занимайся, подружка, делом. Даст бог, как-нибудь и вместе соберёмся.
Надо отметить, что при словах «поросёнок с кашей» в душе Марио не шевельнулось ничего. Никаких воспоминаний о разъездах с Филиппом, о кратких минутах, когда они оставались наедине, о поцелуе в машине, об объяснении, о последнем свидании не было совершенно.
Кто знает тебя, душа человеческая, если и твоему обладателю неведомы твои изгибы? Кто знает вас, струны сердца, если и его владельцу неизвестны мотив и рука, готовая его сыграть? Кто знает тебя, судьба человеческая, если твой хозяин, да и то не всегда, только мнит себя таковым? Чувства и мимолётность жизни, дороги и провидение, желания и стена перед ними, агрессия и фатализм… Бегите, волны, дуйте, ветры, вставай, солнце, сменяй его, луна. Что можно удержать и сохранить навек в душе, памяти, сердце, ощущениях? Только миг настоящего и только на мгновение. Сдвинулась секундная стрелка — и он канул в вечность. Вся жизнь, любая жизнь — не более, чем химера, и блажен тот, кто об этом не думает. Да здравствует миг двадцатилетних!
Под вечер Джанлука приехал к Саре верным себе: сменил хризолиты на относительно скромные и немногочисленные изумруды, выделяя только свои глаза, в строгий костюм рядиться не стал, а надел прекрасные джинсы и лёгкую, по погоде, ветровку, желая подчеркнуть этим неофициальность визита. Марио тоже встретил его просто, по-домашнему одетым. На языке у него вертелся вопрос насчёт Мануэлы, но Джанлука опередил его:
— Слава богу, обошлось без долгих концертов синьоры Коццоли: я просто дал ей понять, что покушения на мою свободу, когда она полнится такими восхитительными ожиданиями, бессмысленны. Тебе, наверное, тоже часто надоедают назойливые поклонницы?
— Нет, мне повезло больше: я вернулся домой после института в Ленинграде, и там пять лет был чужим, держался достаточно замкнутым, и в Благине сразу за работу у отца принялся. Если меня кто-то из бывших одноклассниц и засекал, всё равно из моего времени им не удавалось похитить ни минутки. Проходи. Мы с Сарой страстно надеемся, что ты очень голоден.