— Великолепно! — Глаза Джанлуки сияли. — Я уже загорелся.
— Действительно, здорово. Жалко, мне ферму надолго оставлять нельзя. Я бы тоже с удовольствием ещё раз прокатилась бы. Поезжайте, мальчики, поезжайте вместе.
Как ни был Джанлука одержим любовными помыслами, слова Марио заставили его задуматься, пробудили и честолюбие, и амбиции. Он вспоминал рассказы Мануэлы о поездке Сары в Союз, о кооперативе, организованном там её родственниками, и то, что слышал от самой Сары, когда встречал её у синьоры Коццоли. Навсегда избавиться от случайностей своего обеспечения, от необходимости притворства, от подчинённости своего положения, стать полноправной независимой единицей, вести дела с таким красавцем — почему бы и нет? Джанлука отправил идею Марио в свои мозги, законсервировав её до поры до времени, — так, на заметку, на «чем чёрт не шутит», на «может быть». От его головы не убудет, если он выучит пару сотен самых употребительных слов и выражений на русском, но это в перспективе, а пока…
Из динамика телевизора полилась приятная лирическая мелодия, Марио потащил Джанлуку танцевать. Они сплелись руками, отнимая их только для того, чтобы поиграть волосами друг друга. Ресницы и губы вздрагивали постояннно, тщетно пытаясь удержать улыбку, восхищение, желание — всё то, что цвело внутри и просилось наружу.
— Ну, вы отдыхайте. Полежать после еды — святое дело. Марио, я прислугу заслала в твою комнату: она чай, кофе и десерты приготовила. Поднимитесь, покажи Джанлуке свои фотографии. Он столько нащёлкал, пока из Рима домой добирались, всё по архитектуре… Ну, а для меня сиеста откладывается: пойду к своим птичкам итоги дня подбивать. Скоро не ждите, мне ещё счёты надо свести, наверное, до ночи засяду.
Парни поднялись на второй этаж. В комнате Марио у кровати действительно уже стояли чашки, чайник, кофейник и вазы с фруктами и сластями.
— Тётя у тебя супер. Я думаю, нам надо избавить её от необходимости устраивать для меня постель.
— Для этого сначала ты должен оценить удобство моего ложа.
Джанлуке долго с огромным удовольствием пришлось убеждаться в том, что Марио — истый итальянец, а Марио, засыпая прижавшись к его груди, не мог поверить своему счастью. Чувство блаженства, свободы и отдыха накрыло его с головой, и впереди простиралось то же самое великолепие. Лёгкое сожаление о том, что сейчас он заснёт и не успеет насладиться своим настроением, проскользнуло тонкой змейкой и тут же исчезло: ведь и завтра он будет предаваться ему, к тому же целый день, а не только вечером! Марио заснул как убитый, но и во сне ощущал умиротворение, спокойствие, защиту — то, что человек испытывает в младенчестве, прижимаясь к материнской груди или лёжа в постели, когда заботливая рука родительницы натягивает и расправляет одеяло. Любовь, наслаждение, счастье довериться всецело — и всё это в лёгких безоблачных грёзах о продолжении, о вихре предстоящих удовольствий. «Как странно, что этот океан уместился в меня весь!.. Или я плыву в его бесконечности… Или…» — Марио так и не домыслил, погрузившись в отдохновение от праведных трудов.
Доверие Марио не было инстинктивным, бездумным, покоящимся на голом месте, как могло показаться на первый взгляд; Джанлука не был честнейшим безгрешным ангелом, и это было видно невооружённым глазом. Интерес и благополучие Марио блюла Сара и блюла зорко, несмотря на кажущуюся простоту своей натуры — а, может, и благодаря ей; Джанлука не зависел от Марио, был обеспечен прекрасно и не мог искать свою выгоду в том, что делал, пленившись красотой и реализуя юное стремление, — он резко разграничивал заведомо корыстное и бессребреническое увлечения. Общаясь с Филиппом, Марио поневоле думал о деньгах и непрестанно — о работе, испытывая холод и голод, постоянно напрягая и тело, и мозги, — деньги и работа, холод и голод, вечное напряжение таким образом связывались — когда косвенно, а когда и прямо — с Филиппом; Джанлука встретился ему в тёплой, благодатной стране, куда он приехал отдыхать, бездельничать и веселиться, стряхнув с себя всякого рода заботы (контейнеры с машинами он отправил в самом начале отпуска и до своего возвращения в Союз мог с абсолютно чистой совестью исправно бить баклуши). Джанлука не нуждался в деньгах, опеке, не испытывал недостатка в продуктах, одежде, аппаратуре — во всём том, что было дефицитом или абсолютной новинкой в Благине, возбуждало одновременно и зависть, и жажду заиметь это самому, — наоборот, именно он мог показать Марио не виданное им, не имевшее ходу, не запущенное на родине и становился в этом примерно тем, кем сам Марио был для Филиппа. Здесь не знали ситуации, когда достать продукты и прокормить хотя бы одного человека становилось проблемой, отнимало львиную долю жалованья и свободного времени, здесь не было километровых очередей, здесь не бегали месяцами за модной кофточкой, не переплачивали за неё втридорога, здесь в самом скромном трактирчике, как бы неказист он ни был, никто и мыслить не смел о возможности подачи серого бесформенного куска, гордо именуемого шницелем и постыдно соответствующего резине, здесь простой люд обзаводился аппаратурой и разъезжал на машинах, которые только собирались, да и то по знакомству, купить Евгений и ему подобные, оставив прочим лишь восхищённые вздохи при виде блестящей иномарки, здесь излишества были нормой и ничего не стоило проехать десяток километров, чтобы полакомиться в обед хлебом из средневековья, здесь мясо, из которого делали колбасу, предварительно вымачивали в коньяке, а в шоколад и в пакеты с помидорами закладывали игрушки, сюрпризы и блестящие серийные картинки, чтобы мамы чаще приобретали их, радуя своих чад. Здесь всегда было тепло и шубы одевались лишь для шику, здесь снег был редкостью и зимний рассвет не приходился на позднее утро. Здесь каждая улица была историей и каждое здание — музеем. Здесь даже работа была в радость. Здесь все-все-все на долгие-долгие годы вперёд были красивы, молоды, здоровы, беспечны, богаты, выхоленны, сыты, прекрасно одеты и счастливы.