— Всё в порядке, — беззаботно ответила Лаура. — В «Аристоне» солировало новое лицо — потрясающая мордашка с уникальным голосом — Рамаццотти, кажется, да и старые не подкачали. «Последний отсчёт» в натуре Марио тоже уже слышал. Не думаю всё-таки, что он будет по Европе за «Европой» гоняться, чтобы Темпеста соблазнить, так что скоро ждите.
— Скоро — это когда?
— Сроки ведомы только господу.
— Хорошо, я ещё позвоню.
В конце марта Филипп считал уже не недели, а их половинки. Тридцатое и тридцать первое пришлись на понедельник и вторник; в апреле счёт пошёл на сутки. Только соображения приличия удерживали Филиппа от ежедневных звонков. Ведомые господу сроки не приходили; когда Филипп пытался разузнать что-то конкретное касательно будущих дел, слова Валерия Вениаминовича становились невнятны и неопределённы: если предположить, что он ничего не утаивал, то и сам не видел всё точно. До Филиппа доходили маловразумительные фразы о совместных предприятиях, частных инвестициях, дочерних компаниях; речь заканчивалась тем, что ему недвусмысленно советовали набраться терпения и тонко намекали на неуместность излишнего любопытства к чужим планам. Как ни унизительно это было, но Филиппу пришлось расспрашивать даже Свету в надежде на то, что её Костя может быть информирован лучше. Света подробностями не блеснула, обмолвившись лишь о том, что проектов уйма и каждый грандиозен.
— Что, скучаешь без живого дела? Иди к Костику в ученики, будете вместе паркет укладывать.
— Спасибо, я уж как-нибудь карандашом и линейкой управлюсь.
— А что, — не унималась Света, — за прошлый месяц почти что тысячу выручил. Попотеть, правда, пришлось: частенько к восьми домой заявлялся. Мне даже неудобно, что мои сто пятьдесят рэ фактически карманными деньгами оказываются, зато кормлю на славу. Представляете, Лилия Андреевна: так здорово, когда с утра на работу еду муженьку заворачиваешь.
— И вечером трясёшь за свои благодеяния, — съязвила Марина, не обратив внимания на обращение Светы к Лилии.
— Я вообще-то Лилии Андреевне говорила: семейную жизнь разумнее обсуждать с замужней женщиной, — не растерялась Света.
— А, да, муженьку еду приятно заворачивать, — Лиля словно очнулась от глубокого раздумья. — Я помыслами уже в Москве, поэтому заторможена немного.
— А жалко, если уедете: мы к вам привыкли, скучать будем.
— Ну, скучать не придётся, когда дети пойдут. Вы ещё не намечаете?
— Пока нет, для себя немного поживём. Так, в проекте…
— Самое главное — со временем не прогадать. Сначала, конечно, для себя. Привыкните, притрётесь, но на долгие годы откладывать тоже не стоит. Пока бабушки ещё молодые, и мама поможет, и свекровь пособит в случае чего. Первый год самый трудный, потом легче. Ты скольких хочешь?
— Двоих, на крайняк — троих: два мальчика и девочка.
— Правильно, одному скучновато. Кстати, методика есть: как-то по возрасту супругов считают, кто родится. Гинеколог должен знать, можешь спросить.
— Учтём, спасибо.
— А Марина молчит. Когда соберёшься? — ты у нас теперь одна незамужняя.
— Марина ждёт молодого американского миллионера. Или прекрасного весёлого принца. Наш что-то скучен ныне…
— Филипп уязвлён тем, что и без его участия кооператив процветает, — в голосе Лилии прозвучало не предположение, а убеждение.
— Или грустит без Марио. Ваши разъезды так смахивали на ковбойские набеги, — мечтательно протянула Света, — особенно когда наших миллионеров стригли.
— С чего ты взяла? — Филипп пожал плечами.
— Так, предполагаю…
— Филипп мрачен, потому что Марио ему лазерную вертушку не презентовал, — в свою очередь высказалась Марина. — А Света уже обеспечена… Что же касается замужества — успеется: ярмо на себя надеть всегда можно, да не к спеху.
— Марина, ты так ревнива к чужим успехам, — вяло возразил Филипп, — что это наводит на мысль о зависти…
— К тому же, — продолжила Лиля, — насчёт ярма: это кому как повезёт. Кто действительно ярмо наденет, а нашего Светика в новые серёжки обрядили. Это александриты, да? И к глазам подходят, и к новой кофточке. Поздравляю. Свекровь преподнесла?
— Она, благодетельница. Костик хотел что-то купить, но мы собрали семейный совет и решили свободные деньги откладывать. Сначала на тачку надо собрать — так машину хочу… Дай бог, чтобы у Кости всё с работой так же было… Ты, Марина, просто ленивица, а я радивица и никакой обузы не вижу в том, что у меня после работы в кастрюльке, сковородке и духовке всегда что-нибудь шипит, жарится и печётся. А «к спеху», не «к спеху» — тоже двояко. Конечно, можешь свободнее себя чувствовать, если нравится одиночество, но ведь определяться когда-то придётся. После двадцати пяти замуж трудней выйти, чем в двадцать, да и от секса нет смысла отказываться.
Марина поджала губы и ничего не ответила. С начала марта она не выходила из состояния мрачной задумчивости и в разговорах отмечалась язвительными репликами, впрочем, безуспешными и нисколько не походившими на весёлые колкости Светы. Надежды Марины на то, что Филипп, освободившись от работы и заимев достаточно свободного времени, наконец образумится и возобновит встречи с ней, не сбылись. Холодок в отношении Лили к Филиппу она заметила и рассчитывала на то, что теперь они не встречаются, но, даже если это было так, Марина от этого ничего не выигрывала: Филипп не заикался о свиданиях, тратил заработанное, расхаживая по комиссионкам, ждал возвращения Марио и часто болтал со Светой о делах в кооперативе. Марина теряла остатки терпения и, вспоминая советы Кати, всерьёз стала задумываться о том, не стоит ли ей бросить неосуществляющиеся желания, невесёлые думы о равнодушном к ней красавце, отложить их куда-то на «потом» и завести обеспеченного любовника, деньги которого поднимут ей настроение, компенсируют то, что она по такому глупому стечению обстоятельств (или по предусмотрительности Лили — какая разница!) потеряла у ворожеи, и предоставят новые возможности. Главной возможностью, конечно же, будет новая попытка обретения любви сероокого Филиппа. Как? Неважно! Были бы деньги, а там она разберётся… И Марина хмурилась, прикидывала в уме то одно, то другое и постоянно язвила.
Лиля так и не смогла простить Филиппу его грубый отказ Марио и даже сама не ожидала, что её не очень сильные, но всё-таки существовавшие чувства вследствие глупости и упрямства партнёра испарятся без остатка. Её мысли строго сконцентрировались в двух направлениях: она страстно желала Марио дальнейшего процветания и бессильной зависти Филиппа; она думала о том, что будет делать в Москве. Венчало всё то, что, возможно, вечно прихотливым промыслом судьбы две этих ветви пересекутся когда-нибудь в будущем.
Лидия Васильевна вела себя тише воды ниже травы и в последнее время почти перестала тиранить молодёжь. Её, как и Лилю, одолевали две думы, но совсем иного свойства и абсолютно противоположного настроения. Сорокалетняя Лиля была как бы связующим звеном между старой Лидией Васильевной и молодой троицей. Её отъезд означал бы, что это звено выпадет и старая женщина останется одна против блестящей, как представлялось ей, тройки, которая постоянно что-то обсуждала, цапалась, спорила, строила планы — в общем, жила, нисколько не интересуясь скучной, толстой, ворчливой пенсионеркой. Нелады дома, хворая невестка, собственное пошатнувшееся здоровье плюс ко всему этому одна на работе — каждое заигрывающее, весёлое, оживлённое лицо казалось Лидии Васильевне насмешкой над её возрастом и немощью, ненужным опытом. А работа! Слова Лилии, брошенные вскользь о том, что СМУ сегодня или завтра — в любой день — могут расформировать, не давали покоя: устроиться на другую работу в годы Лидии Васильевны, конечно, было нереально, и в случае ухода ей ничего не оставалось бы, кроме как обречь себя на нескончаемые домашние и так надоевшие хлопоты и обслуживать рано поблёкшую от слабости и болезней жену сына — кстати, тоже ворчавшую и сетовавшую непрестанно. О том, как удастся жить на грошовую пенсию, Лидии Васильевне и вовсе не хотелось думать.