— Ты сказал, что уйдёшь, а я останусь!
— Я тебя никуда не гоню и ниоткуда не выгоняю. Хочешь работать в кооперативе — звони отцу и предлагай свои услуги. Я просто предупредил, что вероятность их надобности ничтожная.
— А если не ничтожная? Если материалов на то, что ты нащёлкал и в журналах увидал, в наших магазинах нет, придётся вернуться к тому, что придумывал и вычерчивал я!
Марио снисходительно посмотрел на Филиппа:
— Да, права была Лиля, когда говорила, что ты поглупел, а ещё печальнее то, что за полтора месяца мозги на место так и не встали. Если материалов нет, дурья твоя башка, я привезу их из Италии, я всё равно туда предполагаю в следующем месяце ещё разок мотнуться. А с деревом Евгений всё уладит, он как раз на своей мебельной фабрике ассортимент здорово расширил. — Марио потянулся. — И отечественного производителя, и зарубежного запряжём — широкая палитра, фирма веников не вяжет.
Филипп лихорадочно соображал, как доказать свою необходимость для нужд кооператива, но ничего не мог придумать. Он был ошарашен, слова Марио свалились на него, как снег на голову. Он был так уверен, что Марио благожелателен, благодушен, добр, не таит зла, что, пусть и после пустячных извинений, продолжится прежняя жизнь, что он снова погрузится в приятную лёгкую работу, разъезды, высшие сферы, что ему снова потекут тысячи, рестораны, шмотки! А теперь!.. Марио мстил — это было ясно. Мстил расчётливо, метко. Какая подлость таится в этих мерзких синих моргалах, гомик вшивый!
— Провались ты со своей фирмой!
— Да не волнуйся ты так! Освой малярку — и устроишься. Или к отцу, или куда ещё… А паркет научишься настилать — и того лучше: Костик тебя возьмёт под своё руководство и под Светины пирожки.
Филипп покраснел как рак, вернее, ещё колоритнее: кровь под смуглой кожей мрачно отсвечивала густым багрянцем. У него по-прежнему не находилось ни мыслей, ни слов, оставалось только глупо бросить:
— Сам иди стены малюй, кооператор чёртов.
Марио теперь не пожимал плечами, а томно потягивался, обворожительно улыбаясь.
— Я ни от чего не зарекаюсь, никого не страхую. Может, не только мне придётся стены красить, но и Маргарите картошку чистить, и Евгению на мусорке бутылки собирать. «Призрачно всё в этом мире бушующем», неисповедимы пути господни…
— Давно слушателя не было для великих парадоксов? Ты громогласно заявил о своей ориентации, но, вопреки твоим ожиданиям, все разбежались, соискателей на постель не осталось?
Марио сокрушённо кивал головой, пытаясь потушить озорные искорки в глазах:
— «Одеяло убежало, улетела простыня».
— Ну ты и подлец! Не мог сказать до отъезда, что всё развернёшь? Специально мариновал меня, чтобы я без толку полтора месяца ждал? Я бы время даром не терял, а нашёл бы другую работу в другом кооперативе…
— Я ничего не разворачивал и ничего специально не делал. Всё разворачивает, меняет и расставляет заново господь, — Марио ткнул пальцем в потолок, нисколько не обидевшись на «подлеца», — а я фаталист и просто иду за его произволом. Тебе никто не запрещал искать новую работу или хотя бы прозондировать, что остаётся и остаётся ли для тебя на старом месте. Ты звонил отцу через день, чуть телефон не оборвал. Не мог выяснить, надобны ли твои услуги? Он бы тебе всё разъяснил. А ты, как этот дурак Гамлет, узнал имя убийцы, а про главное спросить не догадался. Или не решился, потому что сам автор был глуп и боялся того, во что до него, за двести лет до него спокойно входили другие. Ты предпочёл ждать меня, уверовав в силу своих чар, в то, что я не устою, когда снова тебя увижу, и предложу то, что мой отец тебе вряд ли бы предоставил. Тебе нужен был именно я, чтобы вить из меня верёвки и доить с результатами, превосходящими твою собственную отдачу, — поэтому ты и ждал, и не разговаривал с моим отцом по существу, и не искал новую работу. Прекрасно знал, что и то, и другое проблематично и сомнительно. Расчёт, может быть, и оправдался бы, да только ситуация изменилась — ты и пролетел.
— Не строй из себя всевластного и всемогущего гения! И без тебя, и без вашего дерьмового кооператива прекрасно устроюсь! И без работы вообще!
— В добрый час! Я бы всё-таки на твоём месте придавал меньше значения словам матери и не полагался на них, как бы они ни были сладки, как бы ни льстили твоему самолюбию, как бы ни убеждали тебя в твоей исключительности. Конечно, приятно внимать дифирамбам, но, когда тебя обливают мёдом и варят в сиропе, всегда есть риск, что крылышки слипнутся. Прислушался бы лучше к более трезвым суждениям твоего отца и Лили, а мамаши часто бывают близоруки и обожают своё чадо не по заслугам, а по наитию, по праву собственности, по слепой любви. Но сегодня твоя свою задачу выполнит, полностью согласившись с тобою, что я извращенец, подлец и спекулянт — чем не бальзам истерзанной душе, что тебе ещё нужно? Попытаться устроить кровопускание кошельку Маргариты? Дерзай!
— Не смей трогать мою мать! Лучше на свою посмотри, кого она вырастила. Ты ещё пожалеешь…
— Безусловно — и приползу к тебе на коленях.
— Если будет на чём. Смотри, как бы тебя со всех сторон не обкорнали, когда слух по всему городу пущу о твоей ориентации.
— Не забудь только добавить, что на виду у всего Благина со мной целовался и обнимался после того, как двумя неделями ранее напросился на лобзания в укромном местечке, — лучшая реклама для лучшей ориентации.
Неизвестно, до каких оскорблений дошёл бы Филипп, если бы совершенно неожиданно на плечо Марио не легла чья-то рука. За нею, с унизанными кольцами пальцами, за этим касанием, мягким и нежным, раздался звук ласкового вкрадчивого голоса:
— Non posso pi; restare fermo ad aspettare…
— А! — Марио обернулся на дивное зеленоглазое видение. — Scuza! Eccolo!
— А… — равнодушно повторил за Марио незнакомец, мельком взглянув на Филиппа. — Bello, ma cattivo.
— E fare il sunto…
— Fra le buone medie…
— Ну пошли!
— Cosa?
— Veniamo! Привыкай к русскому, он тебе ещё понадобится. Hai capito? — Марио обвил рукой талию красавца, распахнул дверь в кабинет и заорал с порога: — Лилия Андреевна, знаю, вы любительница и ценительница красоты, поэтому представляю вам инвестора. Прямиком из Италии, модель, телеведущий и невообразимый сердцеед, в чём сам убедился, Джанлука Кастелли.
— Ах! — Лиля расцвела, мигом позабыв и свой интерес к разговору Марио с Филиппом, и своё любопытство к подарку Марио.
Джанлука был светлее дня и ярче солнышка. Его глаза сияли и покоряли, его губы розовели и нежили, его волосы золотились и обволакивали, движения холили, жесты ласкали. Хризолиты, вздрагивая, бросали крошечные отблески, пробегавшие по щекам, одежда строго соответствовала обеспеченности обладателя, хорошему вкусу и дневному выходу.
— Лилия Андреевна, моя хорошая знакомая, практически друг.
— Очень приятно.
Заметный акцент не испортил впечатления, особенно после того, как Джанлука поцеловал Лилии руку.
— Итальянцы всегда обходительны с женщинами, — пояснил Марио и представил Свету.
Света тоже была поражена и с огромным удовольствием протянула руку. Марину и Лидию Васильевну Марио, как всегда, пропустил.
— Марио, это чудо, сказка! А какое красивое имя! — Лиля не сразу обрела дар речи. — Остаётся только сокрушаться, что Джанлука не учитель итальянского. Если бы ты компенсировал это фотографией…
— Уже сделано, причём не единожды. Помните, я говорил про журнал в пакете с шоколадом? Там и найдёте.
— Ой, спасибо! — Лиля, не таясь, прижала ладони к пылающему лицу. — Ну удружил, ну поразил! Будет что вспомнить в Москве.
— Может, и там встретимся, как знать? — le vie della provvidenza…
— Неисповедимы пути господни, — Джанлука справился со своей самой длинной фразой в кабинете и шутливо поклонился.
— Ну, нам пора по делам. И так задержались, — закруглился Марио и вторично попрощался со Светой и Лилей.
Джанлука тоже кивнул головой, послал воздушный поцелуй и вышел из кабинета следом за Марио. Дверь захлопнулась.
Лиля и Света некоторое время смотрели друг на друга с открытыми ртами и довольно глупым видом, потом, не сговариваясь, одновременно бросились к окну.