— Тьфу, срамота…
— Ну у тебя и работодатель! — Марина многозначительно посмотрела на Филиппа.
— К счастью, он уже таковым не является. После того, как Марио обрисовал мне положение дел, я решил с ним не продолжать. Дело более чем сомнительное, раз дошло до чужих инвестиций. Рубли, валюта, курс неустойчив, спекуляции. Ничего не стоит прогореть, если рядом прожигатель жизни пристроился. Может не своё привнести, а чужое вынести. Повесит на кооператив огромные долги и упорхнёт — ищи его, свищи, да ещё и Марио со своими спекуляциями. Пролетит, просчитается, прогорит — не сегодня, так завтра, не в первый раз, так в третий всё потеряет. Я пустыми обещаниями через год расплатиться, то есть даром работать, сыт не буду и в кооператив больше ни ногой. Ты, Света, тоже за Костиком присматривай, не нравится мне это всё.
— Да не возводи напраслину! Ты просто не в духе и боишься смелых идей, — возразила Света. — Я бы ни за что не ушла.
— А мне синица в руках милее.
Конечно, и Лиля, и Света могли брехню Филиппа расшифровать, но в данный момент ему надо было просто выиграть время. Пока женщины пялятся в журнал, потом будут кофточки примеривать и сладкое разбирать, после — впечатлениями обмениваться. Так вполне можно дотянуть до конца дня, чаще выходя на перекур. Конечно, в первую же минуту его очередного отсутствия Лиля оповестит всех о том, что Марио с позором изгнал Филиппа, и подаст это под тем соусом, что проекты, вычерченные им, не выдерживают никакого сравнения с европейскими образцами, а в январе и феврале он по существу не работал — просто бил баклуши, но ничего: он вывернется и прозрачно намекнёт на совсем иные причины, тем более что ныне от их оглашения Филиппа ничто не удерживает. Он вывернется — в конце концов, какое ему дело до чужого мнения, что оно значит? Ни богаче, ни беднее он от него не станет, да и потом — кто они такие, кто из сидящих в кабинете лучше его?
Оставалось самое главное и самое болезненное — мать. Как смел Марио так непочтительно отозваться о ней, назвать её слепой недалёкой наседкой! Филипп задумался (и снова возблагодарил бога за то, что уже может мыслить). Он хорошо знал, что, несмотря на равнодушие в сексуальном плане, а, может быть, и благодаря этому, Марио испытывал к женщинам уважение, ценил их, ценил родственные связи вообще — это было у него в натуре, в привычке, это шло от итальянской крови, сказывалось в поступках, в поведении. Только твёрдая убеждённость в истинности того, что он говорит, могла позволить ему такую безапелляционность, а убеждённости неоткуда было прийти, кроме как от Лилии. Чёртова дерьмовочка, не надо было ему вообще с ней связываться! И вдруг Филипп похолодел. Он понял: Лиля была права, отец был прав, Марио был прав, а мать… Ведь это она была так уверена в гениальности сына, в том, что его мозги всегда и везде будут нарасхват, что Марио ценит и задаривает его в силу его исключительности! И Филипп так легко за этим шёл, этому было так легко покориться, так приятно принять и самому поверить, это так льстило его самолюбию, опьяняло и поднимало в заоблачные высоты! Он потерял чувство реальности в этих восхвалениях, возомнил себя незаменимым и талантливейшим, а дело было только в смазливости его физиономии! Ладно, чёрт с ним, пусть так! Тогда матери он ничем не обязан, она сама виновата перед ним, и нечего из-за неё волноваться. Он скажет всё начистоту, как примет, так примет. У него смазливая физиономия? Нет, больше: он дико красив — на это и надо бить. Он только охолонёт от неприятных впечатлений, плюнет на разрыв, а потом и вовсе забудет о нём — и… Берегитесь, Маргариты, Антонины и прочие вшивые сучки!
Филипп еле досидел до конца рабочего дня. Напряжение и плохие известия давали себя знать: всё плыло у него перед глазами, он был измучен. Во время толкотни в автобусе его стали одолевать другие мысли. Он сознавал вину матери перед собой, но ему всё же было жаль её. Надежду Антоновну можно было понять: разочаровавшись в муже, идя по пути, на котором лично ей уже ничего не светило, она перенесла свою любовь и свои надежды на единственное, что у неё оставалось, — сына. Она верила в его звезду, потому что у неё не было другого выхода; помощи, поддержки неоткуда было ждать. Понимала ли она, что вредит Филиппу, воспевая его значительность, ставя его в пример мужу, невольно зацикливая его на мнимом блеске призрачных достоинств? Вряд ли. Она схватилась за то, что было у неё перед глазами, имело к ней прямое отношение, было почти что ею и без сомнения — её. «Ладно, не буду прямо, — отыграл назад Филипп. — Объясню ненавязчиво, постепенно. Правда, отец, конечно, подведёт итог резче. Опять перепалки, дрязги, взаимные обвинения — они и выходные захватят, всё испоганят, хотя и теперь уже хуже некуда».