Домой Филипп вошёл, окидывая настороженным взглядом родителей. Всё было как всегда: отец сидел в кресле и смотрел телевизор, мать, поджидая сына, дежурила в кухне. «Неужели и мне суждено то же самое, это вечное сидение перед глупым ящиком, из которого льются одни гадости, эта жизнь от зарплаты до зарплаты, от рубля до рубля, эта половина на всю жизнь, снующая из кухни в столовую и постоянно что-то готовящая?» Озлобление вновь поднялось в душе, Филипп вытащил подаренную бутылку и поставил её на стол.
— Всем привет. Презент из Италии. Марио вернулся.
— Ох, наконец-то! — Надежда Антоновна просветлела. — Новости за обедом?
— Давай, только не спеши радоваться.
Мать удивилась, но промолчала, отец навострил уши и убавил громкость. Филипп достал из серванта фужер, открыл бутылку и сел за стол. Надежда Антоновна, по-прежнему удивлённая, уже предчувствуя недоброе, молча поставила тарелки. Филипп пригубил вино.
— Действительно прекрасное. Рекомендую. Собственное производство, made in Italy, из запасов тётки Марио. Итак, результаты. Марио вернулся из Италии, нашёл там инвестора, который вложил в дело двести тысяч долларов.
— Инвестора?
— Да, инвестора, по совместительству капиталиста, по совместительству модель. Молод, красив, мальчик с обложки. Притащил его сюда, так как он помимо всего прочего ещё и любовник Марио.
— Лю-убовник? — запнулась Надежда Антоновна.
— Да. Что касается меня… Я остался не у дел. Есть четыре объекта в стиле немецкого Ренессанса, но ими занимается исключительно отец Марио — он давно мечтал о широком размахе для своего творчества. Я к этому отношения, естественно, иметь не буду. Остальное строительство делится на три группы: эконом, бизнес и премиум. Мои индивидуальные проекты здесь тоже не требуются, потому что дома строятся не под конкретное лицо, а просто под покупателя, у которого будут деньги, — что приглянется, то и возьмёт.
— А разве ты не мог бы… — робко начала Надежда Антоновна.
— Нет, не мог бы. Марио сфотографировал в Италии сотни домов, привёз целый чемодан журналов, в которых расписано, показано и сочтено от и до что угодно — хоть залейся. Я со своими проектами, основанными на отечественных материалах, по существу кустарными, вступать в соревнование со всеми европейскими архитекторами не могу, потому что результат будет плачевен.
— Но у тебя же всё так хорошо шло…
— В прошлом году, когда Марио проталкивал. К тому же половину я попросту содрал из таких же журналов. Что ещё? Он открывает контору по купле-продаже недвижимости, но на эту халяву уже выстроились в очередь его родственники, так что мне там тоже ничего не светит. Вот и всё.
— Но я не понимаю. Ведь так хорошо всё было, — голос Надежды Антоновны дрожал. — Ты же ещё, кроме проектов, и работы контролировал…
— Я не контролировал работы, а только изображал контроль. После меня отделку принимали ещё трое: сам Марио, его отец и заказчик.
— Ну это как завершение… Директива… Резолюция… Приёмка начальством необходима… Подожди, подожди, я вот что хотела сказать, — заторопилась мать, стремясь удержать убегающую мысль, — ты же четыре месяца, больше четырёх месяцев работал, и это всех устраивало. Что же, ты хочешь сказать, что эти четыре месяца ты ничего не делал? Это же не так…
— Я работал не четыре месяца, а две недели — пока проекты разрисовывал, а всё остальное, включая утверждение моих фантазий у заказчиков, преспокойно могло крутиться без меня.
— Как же без тебя, если это твои планы? Твоя работа — и твой контроль. Ведь деньги же шли! Ведь кооператив не будет выкидывать их просто так! Ведь Марио постоянно говорил, какой ты ценный кадр!
Филипп с горечью усмехнулся:
— Деньги шли не от кооператива, а от Марио. Он придумывал для меня работу, потому что был влюблён в меня и хотел всё время меня видеть. Отсюда и разъезды, и торчание на стройке, и кольцо, и французский коньяк с немецким пивом, и бананы с ананасами, и распрекрасная зарплата… как бы зарплата…
— Влюблён?! — озадаченно переспросила Надежда Антоновна, но потом как-то сникла и притихла.
— Ага. Отсюда и мнимая работа. Он делал вид, что я работаю, и я это спокойно принимал, потому что это меня устраивало. А в конце февраля он поставил вопрос ребром, решив, что поухаживал за мной достаточно: или я ложусь с ним в постель, всё идёт по-прежнему, те же деньги, золото, рестораны, деликатесы, утроенные и удесятерённые отдельной квартирой, собственным домом, иномаркой, загранпоездками, или я отказываюсь со всеми вытекающими прямо противоположными последствиями. Я отказался и остался у разбитого корыта, упиваясь своей свободой и непорочностью.