Лицо Надежды Антоновны было как бы измято последними фразами, стало каким-то нездоровым, жёлто-серым; отец, напротив, оживился:
— Квартира, собственный дом, иномарка, Италии, Мальдивы — ну да, всем этим он обзавёлся и легко мог удвоить, если кооператив так разбух и уже до немецкого Ренессанса добрался. Ну ты и дурак! Говорил же тебе и, сдаётся мне, не я один… Будешь теперь ливерную колбасу жевать после того, как мать за ней двухчасовую очередь отстоит, чудо ты её совестливое… Остаётся только дождаться, когда ваше драгоценное СМУ расформируют.
— Что же ты теперь будешь делать? — спросила Надежда Антоновна, не собираясь обсуждать выбор сына: он был для неё окончателен.
Филипп пожал плечами.
— Ничего. Как работал, так и буду. Прижмёт с деньгами — попробую потолкаться по другим кооперативам.
— Ага, они тебе и кинут две десятки в месяц, если вообще захотят разговаривать, — предположил отец.
— Курсовые и дипломные тупицам буду вычерчивать.
— Это на будущее, — не унимался Александр Дмитриевич. — Апрель на вторую половину, до сессий и защиты диплома рукой подать, пока объявление дашь, пока напечатают… До осени можешь отдыхать.
— На худой конец заклею какую-нибудь дуру с толстым кошельком.
— Вряд ли будет толще Марио…
— Помолчал бы ты, оракул, — мать вяло осадила мужа.
— Чего это ради? Один раз меня уже не слушали…
— И второй раз не будут, — оборвала жена. — Мой сын с извращенцами не связывается.
— Ну конечно, наше величество метит только к бабам в содержанки. А какая разница, под кого или на кого ложиться, — и так, и так проституция получается.
— Заткнись, кретин! — взбеленилась Надежда Антоновна. — Сам не жрал испанские десерты?
— Вместе с тобой. И, в отличие от тебя, давал умные советы, чтобы французские курочки с отечественной икоркой не кончались, а не превозносил фиктивную гениальность. Как это тебя устраивало! Сын — добытчик, сын — кормилец, сын — благодетель! Как патоку не развести! И чадо облить, и самой вываляться! Муж — что? Неудачник, тунеядец, пристроился случайно. Теперь и не вспомнить, по какой причине: то ли замуж, как всем институтским дурам, захотелось, то ли залетела неожиданно… Ещё вопрос, я ли зазевался или кто другой… Хорошо, что алименты двадцатитрёхлетнему верзиле уже не причитаются.
— Идиот! Что мелешь?! Это после того, как с тобой четверть века нянчились?
— Ну да, мне не хотелось девкам платить и с кастрюльками возиться, а тебе — брюхатиться без штампа в паспорте, от святого духа. Вот и вся любовь.
«Родители Марио так не скандалят. Я уверен в этом на двести процентов и ни за что не соглашусь с тем, что дело только в деньгах. В чём же тогда?» — тоскливо подумал Филипп, перестав прислушиваться к дрязге. Сын он отцу или не сын, благонравие матери и честь Александра Дмитриевича, как и побудительные мотивы бракосочетания родителей, его абсолютно не интересовали.
Александр Дмитриевич был на коне: на него не обращали внимания, его унижали, списывали в барахло, равняли с пустым местом, не слушали; и обращением, и намёками, и прямым текстом ставили в пример сына, указывая ему на незначительность собственной персоны и места, ею занимаемой, — и вот пришла расплата! Поразмыслив немного, он пришёл к выводу, что она стоит немецкого пива, а чтобы его не лишаться, надо — ну да! — уехать, уехать в Германию. С выездом сейчас легче: съездил же Марио в Италию! Инженером он там, конечно, не будет, но лаборантом может устроиться. В крайнем случае летом огурцы с помидорами будет собирать, а зимой — снег с крыш сгребать. Во дворце в стиле немецкого Ренессанса его не поселят, но, куда ни определят, всё будет лучше, нежели в этой коммуналке. Да, зарплата и свобода. Институт всё равно не сегодня завтра закроют. Разрывать здесь окончательно пока не стоит: как знать, может, и придётся вернуться. Из Германии, из Москвы, с другого конца города, наконец. Главное — обмозговать и решиться.
Александр Дмитриевич направился было в спальню, но был остановлен окриком супруги: