— Марина, давай внесём ясность. Я понимаю, что недоговорённость постоянно тебя раздражала. Да, мы были близки. Что ты от меня хочешь? Мне двадцать три года, я здоровый парень, я не могу без женщины, без секса. Спроси у любого, и каждый скажет тебе то же самое. Ты не знаешь этих чувств, этих ощущений — тебе легче отказаться от неизвестного.
Марина не обладала проницательностью Лили и не заметила, что Филиппа одолевают какие-то мысли, совсем не связанные с говорящимися словами, она не заметила отрешённости в его взгляде, а автоматизм его речи объяснила тем, что он заранее её приготовил, и стеснённостью, естественно возникшей, когда он затронул в разговоре с ней, чистой и непорочной, щекотливые темы. На самом же деле с Филиппом происходило что-то, трудно поддающееся описанию и столь же нелегко разгадываемое. Мысли-провода отделились от головы, рванули в небо, смешались там, став серой бесформенной массой, и превратились в тяжёлые мрачные тучи. Они росли и сгущались, темнели всё более угрожающе, нависали всё ниже и ниже, всё ближе и ближе к Филиппу, и светлый тёплый вечер стал холодной зимней ночью. Филипп несмело шёл за видением; эта ночь что-то значила. «Построение смыслов из галереи образов», — вспомнил он комментарии Марио, переводящего ему какую-то итальянскую песню. Какую же? Фольи? Да, кажется. Как она называлась, как она начиналась? Что-то на «стой», «стое»… Не вспомнить уже, но откуда здесь Марио и зима? Откуда, когда вокруг тепло и светло? Очень светло — и сознание Филиппа прояснилось. Ну да, свет и тепло — это то, что было у них в машине Марио, когда они вышли от этого рынковладельца. Вадим… Вадим Арсеньевич… Кажется, так. Свет и тепло — это то, что искал озябший Филипп, то, что Марио ему дал, закрыв своим поцелуем и своим телом. Холод, мрак, неопределённость куда-то исчезли, и так происходило всегда, когда Марио был рядом. Филипп с каким-то сладким ужасом понял, что роль оберегаемого, лелеемого сильной властной рукой ему гораздо милее той, которую он взял на себя сегодня, — этакого благодетеля, платонического покровителя юных неопытных душ. Ему всегда больше нравилось, когда носились с ним, потакали ему, ублажали его, чем когда он носился с кем-то сам и что-то этому кому-то устраивал. Филипп ещё не упивался будущей встречей с Маргаритой и особенно свиданием с Марио, но уже предвкушал их, предвкушал, зная, что в обоих случаях не удержится и вбросит выходящие за рамки чисто деловых отношений намёки, и это обстоятельство занимало его едва ли не больше всего прочего.
Филипп действительно хотел, чтобы Марина перешла на другую работу, и главным в этом было то, что она уйдёт из СМУ. После отъезда Лили, после слов Светы, в руках которой уже появился обходной листок, Марина оставалась единственным человеком в конторе, вызывающим у Филиппа симпатию, и он желал её обустройства на новом месте, чтобы его самого уже ничего не держало, чтобы ему самому уже нечего было терять между массивными дубовыми столами и дежурно-зелёными стенами. Филипп знал за собой грешок, проявившийся в полной мере у его отца: раз заняв нишу, пусть оказавшуюся и не очень удачной, он прибивался к ней, не получая выгоды, но обретая ясность в стабильности положения. Отсутствие Лили, Светы и Марины, к которым он привык за полгода, и наличие уписывающей по утрам хлеб с дешёвой колбасой и запивающей сию изысканность сладким чаем, нездорово расползшейся, постоянно ворчащей и порицающей всё и вся Лидии Васильевны делали эту стабильность неприемлемой, и это неприятие нужно было Филиппу как сигнал к старту, совершив который, он ни о чём не будет жалеть. Разговор с Мариной открыл Филиппу глаза на положение вещей, он посмотрел на себя со стороны и понял, что его сто двадцать рэ для него, для парня — примерно те же самые девяносто, получаемые в месяц Мариной, для неё, для девушки. Увольняясь, да хоть наобум, без ориентира, не зная куда, но точно зная, что оттуда, из опостылевшего, он ничего не терял — наоборот, подвешенное состояние подвигнет его на поиски. Надо только не сидеть сложа руки — что-нибудь да обломится (приходилось учитывать и ту ситуацию, в которой и Маргарита, и Марио останутся холодны и непробиваемы).
Филипп проводил Марину до дому, расстались они полностью примирёнными, Марина смотрела на свою любовь просветлёнными глазами, а та одарила её тёплым объятием, долгим поцелуем и проникновенным взглядом, не забывая, впрочем, о том, что тёмная история с прошлогодними пирожными никуда не делась, и спокойно вернулась к себе домой.
Только когда Филипп переступил порог квартиры, им овладели сомнения. Не слишком ли необдуманно он поступил, начав агитировать Марину? Что, если она уйдёт, а он останется и застрянет? Как он уволится? Ведь он молодой специалист, и это значит, что при переходе с одного места на другое будущий работодатель должен заплатить бывшему три тысячи рублей. Или сейчас, в процессе развала и всеобщей неразберихи, эти нормы уже пересмотрены? Или жирный Капитоныч может подмахнуть его под какую-нибудь реорганизацию или сокращение за бутылку в свой карман, а не за три тысячи на какой-то счёт? И, всё равно, как он быстро и глупо потратил все деньги, полученные от Марио! И все на какую-то ерунду: сигареты, часы, такси, кроссовки, подарки! Не мог отложить хотя бы последние, как раз три, как раз те, которые, возможно, понадобятся! Но разве он знал? Коварный Марио! Сколько времени потеряно зря — одно утешение, что не больше, чем у его воздыхателя, хотя тот, конечно, угомонился со своим инвестором… Нет, пускай не угомонился, пускай этот зеленоглазый субчик подольше посидит в своей Греции — это Филиппу на руку. Жаль времени, жаль денег, но… «Э, плевать. Займу у Маргариты, если встретимся, — обяжусь отработать, развозя её платьица, а лучше всё же в постели. Не встретимся — значит, Маринка останется — прощупаем, авось, уже стала сознательной и не будет упрямиться. Не может быть, что на всех линиях нарисуются кресты — какая-то должна принести успех».