— Это исключено. — Маргарита снова рассмеялась. — Ты развалишь всё дело: вместо стрекота машинок я буду слышать восхищённые охи и мольбы о свидании.
— Аа… у вас упущение: вы не воспитали в них сознательность…
— Ну это врождённое…
Цель была достигнута, но уйти Филипп не мог и не хотел. Не мог, потому что Маргарита сразу догадалась бы, с чем именно он пришёл. Не хотел, потому что смутно на что-то надеялся, на что-то вроде проблеска активной симпатии, намёка на желание встретиться ещё и ещё и не только для лёгкой болтовни. Иногда ему казалось, что Маргарита к этому подходит или готова подойти, но Филипп понимал, как хрупки и неопределённы, как малообещающи, как производны эти «кажется», «подходит», «готова», как малы его шансы. Что же оставалось делать? Он утешал себя тем, что наскоком, с первого за полгода свидания вполне естественно ничего не добиться, — надо было обеспечивать возможность последующих встреч и ненавязчиво долбить, незаметно вползать, тихо лить воду на свою мельницу, а там… а тогда…
Беседа мирно перетекла на строящийся около речки комплекс.
— Вот, выпросила копию. — Маргарита с удовольствием разложила на столе чертёж. — Пока любуюсь уменьшённым, чёрно-белым и плоским — похоже на телевизор.
— Мне понятно ваше восхищение: я испытываю то же самое. — Филипп с жадностью, не без доли зависти и к чужому профессионализму, и к роскоши и изысканности будущих владений рассматривал эркеры, блестящие башенки, причудливые барельефы. — А у друзей вашего мужа столь же пышные проекты?
— Да, этот Ренессанс поражает своей насыщенностью, одно из главных его достоинств — огромное разнообразие, экспериментировать можно практически до бесконечности.
— Я представляю вас в этом замке в средневековом наряде.
— Неплохо, — отозвалась Маргарита, устремив глаза вверх. — Не в пример Возрождению, я выбрала бы ХVII. Вторую половину, хотя это уже относится к барокко.
Несмотря на симпатию к собеседнице, у Филиппа промелькнуло острое желание всадить ей в спину нож, но он потушил загоревшееся было бешенство в глазах и спокойно подстроился:
— ХVII век, мушкетёры, Людовик ХIV…
— Да. Кстати, я заметила, что очень многие средневековье отождествляют именно с этим периодом, а ведь со второй половины ХVII века исчисляется уже новая история. Дюма, что ли, так повлиял… Один американец как-то островки накопал, понастроил массу павильонов, театры, беседки и устроил праздник. Балы, маскарады, спектакли. И рекомендовал гостям явиться в одежде, что носили при французском дворе Людовика ХIV.
— Людовика мог бы изображать Владимир Владимирович: кажется, он тоже был довольно упитанный.
— К тому же носил парик, точно воспроизводивший шевелюру нашего Вована, — кивнула Маргарита. — Только ростом не вышел. Так вот, все именно так и нарядились, пили, ели, танцевали, гуляли, смотрели постановки и фейерверки, а когда все увеселения закончились и гости разъехались, хозяин уничтожил все постройки и даже островки срыл, чтобы праздник остался уникальным, неповторимым и единственным.
— А откуда вы это знаете? — удивился Филипп, не слыхавший прежде ни о чём подобном.
— Читала, — беспечно ответила Маргарита. — Напала как-то на книгу Зорина… ну, это наш политический обозреватель знаменитый… кажется, «Владыки мира сего» называется, но ручаться не могу. Там много интересного было… Одна старушенция, например, играла на бирже и заработала сто миллионов долларов, но до конца своей жизни ходила в обносках и питалась крекерами и холодной овсянкой, потому что считала, что разогревать её на плите слишком накладно.
— Ничего себе!
— Вот именно. Американцы вообще часто впадают в крайности. Возможно, поэтому им так легко сбыть всякую дребедень, назвав её музыкой…
— О, это уже влияние Марио…
— Не без оного, хотя я их и до этого не жаловала, а после того, как Марио дал мне послушать диски и посмотреть концерты, влюбилась в итальянскую музыку до смерти.
Филипп по-прежнему неопределённо-меланхолично кивал головой:
— Марио весь пропитан любовью к Италии и итальянцам — вы и заразились…
— И ни капельки не жалею. Ты видел его партнёра? Потрясающий красавец этот Кастелли!
— Видел, они как-то к нам заглядывали. Действительно, красив. Зелёные глаза, волосы… Но как-то чересчур по-женски хрупок.
— В этом и есть самая изюминка.