— Это по договорённости.
— «Ничего против воли». Я вспомнил твоё правило.
— Тогда, в баре?
— Да. Слушай, ты тогда всегда за меня платил. Кабаки, концерты, Новый год, гости… Неудобно, если я у тебя снова в нахлебниках оказываюсь.
— Так деньги для того и существуют, чтобы их тратить. К тому же у меня, как всегда, подспудные соображения: накормлю тебя дарами из нашего магазина, попробуешь Светины салатики. Понравится — будешь отовариваться у нас.
— И всё же… Я могу для тебя что-то сделать?
— «Против воли»? — Марио бросил быстрый, как молния, взгляд на Филиппа; ответный взор поразил его глубиной, но в этой бездне ясно читались убеждённость и распахнутость.
— Согласно с ней.
«Не может быть, чтоб я не понял. Не может быть, чтоб он не именно это имел в виду. Нехорошо затягивать паузу. Вдруг он отыграет, обратив всё в шутку?» Прошло несколько долгих секунд прежде, чем Марио обрёл дар речи, но в эти мгновения жесты его говорили красноречивее слов. Напрягшись, он замер; пальцы намертво вцепились в руль. С Филиппом тоже творилось нечто странное: он хотел завораживать, обольщать и вместе с тем не понимал, кто начал этот второй тайм, было ли его желание ответом на чары самого Марио, или оно влилось в него стремлением к свободе, или тягой поддаться искушению — к чему он привёл себя сам. «Ладно, пусть так и идёт — быстрее к развязке», — подумали они практически одновременно.
— Скоро причалим, — пробормотал Марио. «Опять двусмысленно. Что он хочет? Чтобы я потерял голову и мы переломали бы себе руки и ноги в глупой аварии? Нет, надо как-то разрядить обстановку». — Обожди минуту, я хлеб куплю.
Марио остановил машину у магазина, вышел и вернулся с двумя буханками — чёрного и белого.
— А что у себя в магазине не взял?
— Не ждал гостей, предполагал обойтись макаронами.
— В самом деле, я тебя ни от чего не отрываю? Может, ты в ресторан намылился или в бар, а я расстраиваю…
— Ты устраиваешь… Рыбу любишь?
— Тоже из магазина?
— Нет, мама белугу взяла на базаре и пожарила перед отбытием на дачу. Ты горячую любишь?
— И холодная пойдёт. Впрочем, на твоё усмотрение.
Разговор перешёл на бытовое, малозначащее, словно и Марио, и Филипп по молчаливому уговору решили не комкать наконец состоявшуюся встречу, с ходу перейдя к животрепещущему.
— Давай я тебе с ужином помогу, — предложил Филипп, переступив порог. — Ты после трудов праведных, а у меня сегодня выходной.
— Принято. Двигай на кухню.
Атмосфера первого часа в квартире Марио выдалась лёгкой и непринуждённой — и внешне, и внутренне. Парням было хорошо друг с другом («Как встарь», — говорил взгляд Филиппа. «Как прежде», — отвечал взор Марио). Обоим забавно было пытаться догадаться, чтобы уразуметь после, насколько они оказались правы, что скрывается в сердце и уме, — и своих собственных, и собеседника — пока руки нарезали хлеб, а языки беззаботно перемалывали последние новости. На второй час свидания Филипп, слегка кокетливый от природы, чахнущий в последнее время по обстоятельствам и несколько подогретый превосходным белым вином, вспомнил взгляды, полужесты и двусмысленные фразы, которыми обменивался с Лилией в начале их романа, и продолжил изливать на Марио настроения и помыслы первых минут встречи. Губы, остающиеся приоткрытыми после сказанных слов, взоры, легко скользящие по силуэту Марио, руки, лежащие на подлокотниках (к кофе парни пересели в кресла) и кажущиеся спокойными, а на самом деле готовые в любой миг сорваться и оплести плечи друга, — всё это он сознательно акцентировал, чтобы у сидящего рядом не рождалось никаких сомнений: он любим, его желают, с ним готовы на всё. Чувство обожания Марио, испытываемое Филиппом в прошлом году, в пору первых холодных осенних дней, взметнулось поздней весной феерией новых ощущений и взлетело на пик стремления и желания раствориться в нём. Долгий вечер, перешедший от ярких красок к полутонам, сдавался наступающей ночи, но ни лампы, ни свечи не зажигались, из динамиков лилась зарубежная лирика, всё призывнее сияли друг другу серые и синие глаза.
— А тебя можно пригласить танцевать? — спросил Филипп, поддавшись искушению бесповоротно.
— С удовольствием. — И Марио протянул руку, бережно взятую падающим ангелом.
Они медленно двигались в ритме танца, иногда озаряемые последними слабыми отсветами позднего вечера. Марио пришло в голову, что он в первый раз сжимает в своих руках талию Филиппа. Не в силах противиться более зову тела, он поднял руку; предплечье легло на спину партнёра; пальцы мягко опустились на плечо. Заворожённый происходящим, Филипп приник к желанной груди; его голова покоилась теперь на изгибе шеи приятеля. Чувство обретения, обретения берега, который он считал потерянным безвозвратно, потрясло Филиппа; Марио было так хорошо, что он не хотел говорить, разрывать бряцанием слов негу блаженства, но надо было что-то сказать: Филипп мог расценить затягивающееся молчание как неловкость, дискомфорт, нерешительность. «Он может отступить. Вот сейчас, здесь, в последний момент, — ужаснулся Марио. — Последний приступ. Он неминуем. Всё решится в следующий миг. Иду».