— Уже смеркается и чертовски не хочется выходить. Может, останешься на ночь? Выделю тебе родительскую кровать…
— Что так пышно?
— А в их спальне задвижка изнутри. Закроешься — и будешь в совершенной безопасности: а то я могу встать ночью за стаканом воды и, возвращаясь из кухни, ошибиться и сунуться не в ту дверь.
— Ошибись сейчас.
— Ты предлагаешь мне заблудиться?
— Укоротим для ясности: блудить.
Только спустя несколько дней, уже умудрённый первыми опытами, Филипп смог оценить сдержанность Марио, предложившего Филиппу в первую ночь глубокую эротику. Филипп был изумлён абсолютным отсутствием боли; потрясён не менее остротой и жгучестью наслаждения, подаренного ему с присущей Марио щедростью. Он делал то, что ему говорил Марио: закрывал глаза — и плыл в море ласковых поцелуев, отвечая наугад, по наитию; стоя на коленях, поднимал руки — и чувствовал пальцы Марио, скользящие от спины к запястьям. Неизменно, отдаваясь всё смелее, он срывался в очередной оргазм и затуманенным взглядом благодарил того, кто лежал рядом.
— Почему я не чувствую боли? Почему ты не идёшь до конца?
— Он будет после, если эта ночь не окажется последней.
— Не окажется. Но сейчас… тебе достаточно?
— Более чем. Обо мне не беспокойся.
Только лёгкими намёками: по судорожно сжатым пальцам, по остановившемуся взгляду, по замершему дыханию, по омовению своего тела — Филипп понимал, что не один разбирает все премии этой ночи, все дары, все яства разгулявшегося пира, — и, осчастливленный происходящим, выбалтывал Марио пережитое и передуманное за два последних месяца, свои мысли о боге и предопределённости, свои начала веры, мешая их с просьбами о прощении. Марио жадно внимал новым построениям, концепциям мышления, целовал повинную голову, беспечно отпуская грехи, каялся сам в совершённом сгоряча и жёстко — и благодарил судьбу за то, что в начале встречи начисто позабыл советы Лилии помариновать Филиппа подольше в его влюблённости, не идя навстречу его желаниям слишком быстро.
— А сейчас что нахмурился?
— Да вспомнил маму. Зачем я шёл у неё на поводу, уверовав в свою исключительность? Была же у меня своя голова на плечах, и отец, и Лиля говорили — так нет… Мы потеряли полгода… — Филипп огорчённо смотрел на Марио; его голова покоилась на груди приятеля, раскуривающего две сигареты.
— Лучше поздно, чем никогда. И всё хорошо, что хорошо кончается. Держи.
— Спасибо. Ой, а Джанлука?
— А, Джанлука. Подожди минутку, пока способность соображать вернётся. Значит, так: сейчас он в Греции, потом поедет в Италию — за тачками и отдать долг вежливости синьоре Коццоли. Это недели на три.
— А когда вернётся?
— Признаюсь во всём. Зачем лгать?
— И что он?
— Ворчать, конечно, будет, хотя… как знать… мы ничего друг другу не обещали, но всё-таки в качестве компенсации познакомлю его с Андреем. Кстати, если понравится, войдёшь во вкус — эти двое тебе доступны.
— Не, не надо. Только ты.
— Но всё возможно. Никогда не говори «никогда». Мало ли что может в голову взбрести… спьяну или с озорства. Я принимаю любой отход, к кому бы он ни относился: Джанлуке, Лиле, Маргарите, Полине…
— Марине, ты никогда не запомнишь, — рассмеялся Филипп.
tab>— А, у меня идея. Моё имя идентично её, разница только в конце — так и запомню. К тому же, если останется у Маргариты… тоже начало одинаковое. По сходству больше не ошибусь.
— Впрочем, какая разница… Итак, Джанлука, Андрей, ты да я. Вместо банального треугольника получается квадрат. Одна сторона…
— И две диагонали. Итого…
— Перекрёстное опыление? — парни сказали это практически одновременно и, не желая разбазаривать время попусту, лишь коротко рассмеялись и отправились в прежний путь.