Главными соображениями, удерживавшими Филиппа ранее от возможной связи с Марио, были стыд за своё собственное пострадавшее, если эта связь осуществится, достоинство и бесстыдство (или извращённость, как он считал) самих отношений. Девственница, отдающаяся в брачную ночь своему законному супругу, может удариться в слёзы после того, как потеряет свою непорочность: настолько ей жалко, что ныне у неё не всё в порядке и в том наборе, в котором её выпустили в свет, уже чего-то недостаёт. Взрослеющая, рожающая, стареющая, она замечает первые и последующие морщины на лице, растущую изношенность тела и быстротечность времени, в котором приобретения сомнительны, а потери неоспоримы. Уже вялой поступью она добирается до пенсии, надеясь отдышаться и отдохнуть хоть на заслуженно полученном, но орут и заявляют свои права и вечное желание вечно что-то жрать алчные внуки. Прощай, тихое прибежище, и не дай бог связаться в последние годы с какой-нибудь хронической болезнью: она отравит оставшийся путь, превратив его в дорогу неудавшегося бегства и постыдную капитуляцию природе в итоге. Собственные ошибки и огрехи, неоправданность тех или иных поступков, пустые мечты и напрасные страхи, молчание не к месту и болтливость не к месту, соглашательство и компромиссы, поспешность там и медлительность здесь, подлость, алчность, интриги, коварство и мелочные расчёты, так мало дающие и так много сил забирающие, обман и самообман — что только ни отвращает человека в его прошлом! Ушедших лет и упущенных возможностей, иссякнувших сил и потраченного здоровья, детских иллюзий — чего только ни жаль в жизни, особенно на её исходе! И это правда, и это истина, но — лишь в одной системе ценностей, лишь для одного типа людей. Другая женщина, ставшая таковой в четырнадцати-пятнадцатилетнем возрасте в результате любовного приключения (от любопытства, от безделья, из желания себя обеспечить, с досады — какая разница!), считает, что наконец-то добилась того, чего хотела: познала, получила удовольствие или несколько сотен и обеспечила себе в ближайшем будущем нормальную жизнь (секс, шампанское — содержание в зависимости от пристрастий). Она дорвалась, она получила, она испытала, ныне она полноценна и её тело естественно отправляет все функции, заложенные в нём природой. Некогда предаваться печальным раздумьям о потере невинности, да и потом — что это за потеря? Одной плёночкой у трёх миллиардов, снабжённых или когда-то снабжённых ими, стало меньше — зато сколько новых ощущений, эмоций, впечатлений, настроений, построений! Попадётся на пути нечто желанное, но высоконравственное — восстановим в нужный момент былую непогрешимость, случится залететь по недосмотру — тоже не беда: ныне это вакуумный отсос и минимум неприятных чувств — иначе к чему же конец ХХ века на дворе? Всё хорошо, всему своё время и свой черёд, думает она и считает себя счастливой, благополучной, успешной, востребованной — в общем, состоявшейся, ещё шире — хорошей. (Точнее, не себя, а свою жизнь, и это более значительно: качество существования важнее качеств натуры, его ведущей, — для многих, даже для достойных или чего-то стоящих.) Год назад её ценность составляли миловидность, целомудрие, чистые платьица, высокие отметки и послушание маменьке, теперь — жаркие ночи, красивые шмотки, возможность вертеть мужчинами и далеко простирающиеся планы. Это естественная смена, это натурально, так принято, так заведено. И всё последующее, входящее в её жизнь, она принимает так же: взрослеет, может быть, умнеет, рожает, старится — и в каждый день, в каждый период отыскивает лучшее или приемлемое, обосновывает свою гордость и сорока-, и пятидесяти-, и шестидесятилетним возрастом. До сорока — бальзаковский, то время, когда из миловидной, но пустой мордашки вызрело лицо — Лицо с историей, прошлым, характером, мышлением; до пятидесяти — так «в сорок пять баба — ягодка опять», песня, конечно, глупая и пошлая, да и перезрелая ягодка и портится быстро, и для варенья не годится, но косметикой, опытом и умудрённостью компенсирует то, что пожирается веком; до шестидесяти и за — так и это не старость: она начинается лишь с семидесяти. Зачем брать то, чем не раз насыщалась, что известно доподлинно и не притягивает ныне? Сколько в мире наворочено, напридумано и наделано за последние годы — выберем то, что увлечёт более, этим и будем заниматься, и потомство никуда не денется и принесёт то, что вобрало, — радостью, любовью, успехами. Дистанцируйся осмотрительно, не позволяй садиться на шею, чётко очерти круги нужного тебе и позволенного всем остальным — и спокойно наслаждайся золотой осенью. Придёт смерть — примем и её, желательно лёгкую, во время сна. Кто сказал, что это зло и конец? Рая нет, душа не существует, полное бесчувствие? — так никого не минует чаша сия, в самом деле, пора, зажилась, да и жила хорошо — чему огорчаться? Рай обеспечен, душа бессмертна — ещё лучше: путь обещает быть привлекательным и полным новых открытий.
Филипп имел счастье принадлежать ко второму типу людей, кроме того, был оснащён выкладками своих размышлений месячной давности и после того, как оказался в одной постели с Марио, жалел только о том, что этого не случилось полугодом ранее. Никакого стыда, никакого раскаяния, никаких сомнений по поводу того, что он совершает что-то безнравственное, не было, наоборот: это прекрасно, это естественно; Марио умело направлял его тело к наслаждению и его мысли к осознанию правильности выбранного пути; к самолюбию Филиппа добавлялось также и уяснение отсутствия финансовых расчётов. Филипп принял свой новый статус легко и беззаботно, с наивным эгоизмом молодости, радующейся оттого, что получает то, что хотела, то, что услаждает.
Они лежали, утомлённые свершениями, тихо переговариваясь, пока давно взошедшее солнце не стало заливать ярким светом поле битвы, но в свете разгорающегося дня и в нём не увидел Филипп ничего уязвляющего. Он расчёлся и с совестью, и с предрассудками; он готов был оповестить весь свет о состоявшемся; общественное мнение казалось ему потугами завистливых уродливых неудачников, старающихся очернить недоступное им самим именно потому, что это недоступное прекрасно.
— Твои тебя заждались… Я отвезу тебя сейчас, — говорил Марио, пересыпая слова поцелуями. — Ты отоспишься, встанешь, хорошенько подумаешь о том, что случилось, и решишь, хочешь ли ты это продолжить.
— Да зачем решать? Уже всё решено: я хочу, — перебил Филипп.
— Это ты сейчас так говоришь, но тебе нужно хотя бы несколько часов моего отсутствия, чтобы оценить всё беспристрастно, свободно от моего влияния, от моего наличия вообще.
— Я не понимаю. Разве что-нибудь может измениться?
— Надеюсь, что нет, но надо сделать выбор в своём нормальном состоянии, взвешенно, а ты сейчас взвинчен, устал, сильно хочешь спать и не можешь смотреть на всё холодно, трезво, просто соображая своими собственными мозгами, а не повинуясь настроению минуты.
— А ты сам уверен, что хочешь? Тебе понравилось?
— Очень, уверен, хочу и поэтому дорожу твоим истинным отношением к тому, что было, а для того, чтобы увидеть истину, надо немного от неё отойти: значительное и важное лучше видится издалека. Думай до полуночи, сегодня воскресенье, завтра понедельник — день тяжёлый, а во вторник утром я позвоню тебе на работу и ты скажешь «да» или «нет».
— Если настаиваешь… Просто я убеждён, что и во вторник будет то же сегодняшнее «да».
— Так пококетничай двое суток: надо же меня хоть немного помучить.
— Тогда я начинаю сейчас.
Они перекатывались в постели, целуясь, кусаясь и хохоча, пока не захотели есть и пить. Предусмотрительный Марио перемежал любовь фантой, бутербродами, фруктами и сигаретами, но, потрудившись вволю, тела требовали очередной подпитки.
— Вставай! — Волна радости обдала Филиппа, когда Марио как встарь хлопнул его по плечу. — Алгоритм такой: душ, холодильник, тачка, дрыхнуть. Возражения имеются?
— Абсолютно нет.
Через полтора часа они прощались, целуясь в машине во дворе Филиппа.
— Всё-таки жалко, что на два дня.
— Простая проверка для полного спокойствия.
— Ты сейчас тоже спать завалишься?
— Капитально, до вечера.
— Но обязательно позвони, когда вернёшься.
tab>— Зачем?
— Чтоб я знал, что ничего не случилось и ты добрался.
— Ничего не случилось… Вообще-то смерть на вознесении — это неплохо…
— Не сбежишь: помчусь вдогонку.
— Ладно, позвоню.