— Наконец-то! Ну разве так можно? Я же волнуюсь, извелась вся…
— И совершенно напрасно волнуешься: я же звонил, сказал, что задержусь и вернусь утром — вот утром и возвращаюсь. — Предвидя, что за первым вопросом последуют следующие и не желая отвечать на них и втягиваться в долгий нервный разговор до отдыха, Филипп практически без паузы перевёл взгляд на отца: — Папа! Неужели телевизор испортился?
Александр Дмитриевич оживился («Тоже недобрый знак», — подумалось Надежде Антоновне), отложил книгу в сторону, снял очки и взял сигарету, но, поняв замысел Филиппа не дать супруге вставить ни слова, производя эти действия, ответил, не промедлив ни мгновения:
— С телевизором всё в порядке. Просто свежие новости ближе к вечеру, а пока, — Александр Дмитриевич кивнул на отложенную книгу, — сослуживцы снабдили печатным словом.
— Понятно. А чай горячий?
— Час как с плиты сняли — для тебя в самый раз.
Отец тщательно следил за своими словами, не растягивая концы фраз, как бы помогая Филиппу и мобилизуя его на принятый темп разговора: тем самым, не давая жене вклиниться, он изводил её, лишая возможности утолить любопытство и узнать подробности, и, кроме того, объединял себя с сыном, отодвигая Надежду Антоновну на второй план. Отец начал догадываться кое о чём ещё вчера по неясности сказанного Филиппом во время звонка, содержание которого простодушно поверила жена (впрочем, не из желания посвятить мужа в сомнительность похождений сына, а просто проговаривая вслух беспокоящее); сегодняшнее сияющее лицо Филиппа, неизменно мрачного в последние дни, убедило Александра Дмитриевича в правильности своих предположений. Чутьём, приобретённым за четверть века супружеской жизни, муж уловил, что жена воспримет состоявшееся (если оно действительно состоялось) отрицательно. Он не знал почему, не знал, с чем связано неприятие, и списывал его на глупость женской натуры. Неспособный на сильные чувства, но обиженный отодвинутостью на задворки, Александр Дмитриевич потихоньку выходил из тени на середину сцены, чему немало способствовало зарождающееся в Филиппе недовольство матерью. Филипп относился к людям, не считающим нужным запрятывать глубоко в недра своей души чувства, мысли и ощущения момента; его лицо было открытой книгой; и выразительность, и красота лица ещё более усиливали эту открытость — после апрельского разрыва Филиппа с Марио отец частенько замечал проскальзывавшие во взглядах, интонациях и жестах неверие и недоверие, недоумение, досаду, безразличие. Дело не доходило до открытой враждебности; скорее всего, на неё нечего было рассчитывать: Филипп был снисходителен к заблуждениям и ограниченности матери, памятуя о любви к сыну, из которой они проистекали, он пытался даже излечить слепоту этой любви, но остывал в своих усилиях, сталкиваясь с трудностью процесса. Он и так был погружён в свои неприятности по плечи — не хватало ему ещё убеждать других в явном, доказывать, что параллельные прямые не пересекаются, когда это не теорема, а аксиома! Делай после этого добро, просвещай заблудших! Он отказывается, если отказывают ему, он не понимает, если его не хотят понимать. Филипп отходил от матери, ему казалось, что они живут на разных планетах и говорят на разных языках, — что ж! — не он это начал… О своём единстве с матерью в конце прошлого года, рассыпавшемся в реалиях нынешнего, Филипп не жалел: ушло — не ищи, всему своё время… Итак, Александр Дмитриевич всё это осознавал и поначалу хотел просто досадить жене, вбить клин между нею и сыном потолще, поосновательнее, чтобы о нём, Александре Дмитриевиче, помнили и не списывали раньше времени в барахло, с коим не надо считаться; увидев же на лице сына, что он счастлив, и догадавшись о причинах пришедшего блаженства, отец воодушевился и решил перевести обычную семейную полусклоку в полномасштабную войну. Объединившись с Филиппом, Александр Дмитриевич создаст коалицию и начнёт сдвигать геополитический расклад в свою сторону; результатом этого движения будет полная изоляция Надежды Антоновны. Горшки и кастрюльки, веник и тряпки, половина кровати, сектор стола, секция шифоньера, часть дивана, когда Филипп на нём не спит, конечно, останутся в её пользовании, но сама она превратится в ту незначительную приставку, роль которой Александру Дмитриевичу пришлось играть всю зиму. От грандиозности будущих свершений у него даже немного закружилась голова; к военным действиям Александр Дмитриевич уже приступил: он бомбардировал жену всё утро как бы соболезнующими взорами на всякий случай — и вот! — оказалось, что не зря; теперь надо было умно разыграть диалог с Филиппом — Александр Дмитриевич входил во вкус…