Температура чая, потребляемого Филиппом, была обратно пропорциональна погоде за окном: с первых холодных дней до майского тепла он пил горячий чай, поздней весной и ранней осенью — тёплый, летом — комнатной температуры, а в самые жаркие дни доливал заварку предварительно охлаждённой в холодильнике водой. Составленный с плиты час назад чайник значил, что вода в нём тёплая (с утра большой чайник заливался доверху), — и Филипп прошёл в кухню, ни на мгновение не прерывая болтовню:
— А как называется печатное слово? — он несколько повысил голос, чтобы отец расслышал и тоже ответил сразу.
— «Дети Арбата» Рыбакова. Если это тот Рыбаков, который написал «Кортик», скажу, что «Кортик» мне нравится больше.
— Он и «Бронзовой птицы» посильнее. Действительно так слабо — не дотягивает до Пастернака с Пикулем?
— Куда там — и до Булгакова далеко. На уровне Солженицына — антисталинская публицистика.
Филипп уже вернулся из кухни со стаканом, сел за стол и затеял с отцом оживлённый разговор о литературе. Он был на верху блаженства: он очень хотел спать, но прежде, оказываясь в такой ситуации, он отстоял от вожделённого сна на какие-то бытовые мелочи, раздражающие, когда свалиться в постель так хочется, — теперь его отделяет ото сна лишь звонок Марио: между Филиппом и приятным стоит приятное, за приятным стоит приятное, между Филиппом и вожделённым стоит вожделённое, за вожделённым стоит вожделённое, и два этих приятных, этих вожделённых — Марио и постель — так связаны друг с другом и с самим Филиппом! Никогда ещё Филипп так хорошо не хотел спать! Ныне он черпает удовольствие даже в своей усталости, в своей слабости, в своём бессилии — и всё из-за него, из-за Марио! Он обязательно скажет ему об этом!
Александр Дмитриевич не очень хорошо разбирался в переливах прекрасных сыновних очей, но, увидев их, оценил своего предполагаемого союзника как молодого, красивого, амбициозного и, вероятно, успешного; способность вести переговоры после безоговорочной капитуляции с таким огромным успехом его тоже радовала. Несомненно, Филипп — его сын, раньше надо было начинать войну с эвгленой зелёной! (Александр Дмитриевич помнил, что биология, преподаваемая женой, в школьной программе делилась на ботанику, зоологию, изучение самого отвратного создания на свете и общую биологию. Двуногих он терпеть не мог, не переработанная в еду флора его привлекала мало, в биологию с наследственностью, хромосомами, ДНК, РНК, онтогенезом и прочими прелестями он предпочитал не вникать, но в зоологии все животные делились на семь типов: от одноклеточных до хордовых — это было очень удобно для обращения к супруге и для её характеристики. Александр Дмитриевич думал недолго, кишечнополостных, червей, членистоногих и вышестоящих не рассматривал и ограничился первым типом, потому что само его название уже определяло жену. «Простейшие», или «одноклеточные», были представлены в учебнике амёбой, инфузорией-туфелькой и эвгленой зелёной; амёба была бесцветной и самой примитивной, у инфузории хватило воображения из своей формы что-то состряпать, а эвглена зелёная одним своим названием наводила на мысль о чём-то ядовитом и рождала отвращение, то есть уже будила чувства — и Александр Дмитриевич в зависимости от ощущений и настроений момента в общении с женой или думах о ней жонглировал преимущественно простейшими.)