Филипп не собирался таить от родителей перемен в своей жизни: произошедшего он не стыдился; то, что было прекрасно для него, должно было быть превосходно для остальных; лгать, изворачиваться и скрытничать было хлопотно, бесполезно и не надобно; всё и так читалось на его лице — и он не намерен был насиловать его, нося разные маски. Он не собирался таиться — он хотел лишь отложить оглашение истины на несколько часов просто потому, что оповещение, вызывая встречные вопросы, могло затянуться, выдаться неприятным, отдалить сон, испортить настроение и оформить нехороший фон до погружения в постель и после пробуждения, — Филипп же хотел после сна, ещё не разлепляя глаз, припомнить подробности минувшей ночи и насладиться воспоминаниями о вчера и мечтами о послезавтра. Надо было перекрыть клапан сброса пара раздражённой матери — и в ожидании звонка Марио Филипп болтал о книгах с отцом, никогда особо не вдававшимся в занятия сына.
Начали с советской литературы; перемахнули через Атлантику, упомянули Стивена Кинга; углубились в первую половину ХХ века, затронули Стейнбека; переехали в Южную Америку, похвалили Кортасара, добрались до Амаду. Надежда Антоновна, и так измученная с утра взглядами мужа, озадаченная счастливым выражением лица сына и теряющаяся в догадках, стала ошибаться: сперва она посчитала элементарное нежелание Филиппа распространяться о личной жизни пренебрежением к своей персоне и показательным противопоставлением отца матери — это её глубоко уязвило: ну разве можно было забыть о её попечении и сближаться с отцом, этим сухарём, приспособленцем, оберегающим в первую очередь свои интересы! Потом женщина не догадалась спрятать клокочущую в душе ярость под личиной наружного спокойствия, не показать, что её трогает невнимание не смотрящего на неё сына. Ревность, оскорблённое самолюбие, раздражение — плохие советчики, и Надежда Антоновна сглупила снова, когда оборвала сына, обозревающего персонажей второго плана в «Исчезновении святой», оборвала резко, грубо, топорно:
— Может, ты скажешь всё-таки, где ты был, вместо того, чтобы болтать о вымыслах?
— У Марио, — бросил Филипп, не поворачивая головы, и вернулся к Амаду практически без паузы: — Мне нравится эта девушка, обхаживающая священника.
— Мне тоже, а духовенству немного польстили, учитывая их нравы. Кстати, как поживает Марио?
— Так же, как я: лучше всех.
Александр Дмитриевич возликовал; ему мнилось, что он разбил немцев под Москвой, ещё немного — и можно будет думать о коренном переломе, о Сталинграде и Курской дуге, а там уже и до Берлина рукой подать. Лишь вскользь брошенного взгляда хватило, чтобы заметить, как побледнела Надежда Антоновна; смотреть с откровенной издёвкой муж решил позже, чтобы в Филиппе вдруг не проснулось сострадание. Впрочем, он перестраховывался: сын не подозревал об атаке отца. Филиппу было не до этого: он ждал звонка и при упоминании Марио ещё ярче озарился вырвавшимися наружу лучами внутреннего сияния; в душе же Александра Дмитриевича плотоядно потирались руки: он угадал, инфузория-тапочка растеряна и близка к первому серьёзному поражению, только Филипп отправится на покой — и он наконец отыграется! (То, что Филиппа здорово клонило в сон, отец тоже заметил — решительно, это был и его день!)
— У Марио? — осеклась Надежда Антоновна.
Потребовалось некоторое время, чтобы она пришла в себя: с момента разрыва, с того печального апрельского дня мать считала Марио исчадием ада, злым гением, подлым интриганом, незаслуженно, из низкой мести уволившим её чадо, и утешала своё самолюбие лишь тем, что её сын не поддался злым чарам и пустым посулам коварного извращенца, сохранив в неприкосновенности свои целомудрие и чистоту. Марио исчез из её жизни — и Надежда Антоновна изо всех сил старалась забыть обо всём, что он сделал для Филиппа, убеждая себя в незначительности сделанного. Но Филипп не снимал кольца с руки; несколько раз мать видела его с фотографией, запечатлевшей их двоих в первый день знакомства; в апреле, после разрыва, придя домой, сын вроде бы намекал о возможности со своей стороны… И что значат это выражение счастья, это непонятное «так же, как я: лучше всех»? Всё это промелькнуло в мозгу, но не связалось, не оформилось в единое, не образумило, и Надежда Антоновна снова завопила: