— Так как же у Марио, когда ты с ним поссорился?!
Досадуя на то, что крик матери заглушил его тонкие замечания об «Исчезновении святой», Филипп поморщился и коротко, теперь уже показательно не оборачиваясь к матери, бросил:
— В апреле поссорился, в мае помирился.
— Помирился?! Как это помирился?! Это после всего того, что он сделал, после того, как так с тобой обошёлся? Как он вообще мог к тебе приблизиться?! Как вообще посмел пристать?! Как вообще мог подумать, что после того, как тебя уволил, да ещё со своими грязными помыслами, у вас с ним может быть что-то общее?
— Как видишь, оказалось, на распространяться об этом сейчас я не намерен: у тебя слишком много вопросов, а я дико хочу спать — отложим пресс-конференцию на несколько часов.
Филиппу наконец пришлось посмотреть на мать; злое выражение её лица его покоробило, возмущение он счёл нелепым, доводы — смехотворными, интонации — базарными. Не хотевший раньше говорить о случившемся, чтобы не нарушить гармонию положений, событий, ощущений, чувств и ожиданий в душе и в сознании, теперь он молчал ещё и из упрямства, противодействия, рождающегося всегда, когда напор слишком силён, настойчив и неуместен.
— В самом деле, Надежда, уймись, а то ты бушуешь, как голодный крокодил…
— Много ты знаешь, как ведёт себя крокодил, когда голоден! — о своём превосходстве в знании животного мира по сравнению с мужем Надежда Антоновна не забывала даже в минуты сильных душевных волнений.
— Мы тут о возвышенном, а ты со своими допросами…
Александр Дмитриевич специально растягивал концы фраз, чтобы нетерпение жены постоянно перебивало его речь: этим он изобличал неприличие, бескультурие и непристойность любопытства своей второй половины, так нахально лезущей в личную жизнь сына.
— О возвышенном? Молчи, возвышенность — шишка на ровном месте. Нет, это ни в какие рамки не лезет! Филипп, по-моему, минуту назад ты спать абсолютно не хотел: по крайней мере болтал очень оживлённо.
— Болтал, потому что жду звонка Марио. Болтал — а ты мне помешала.
— И, к сожалению, не в первый раз. Хорошо, что сейчас ты расстроила только обзор литературы, — Александр Дмитриевич продолжал точно рассчитывать интонацию, выразив сокрушённость и соболезнование, явно отнесённое к Филиппу, в первом предложении и облегчение во втором.
— Болтал, да? А я помешала! Ах, какое важное занятие — болтать!
— Лучше, чем отвечать на твои непонятные попрёки…
— «Непонятные»? Какая недогадливость! Ясно: с кем поведёшься, от того и наберёшься! — Надежда Антоновна кинула на мужа презрительный взор.
— Ты о Марио или обо мне? — насмешливо захотел уточнить Александр Дмитриевич.
— О вас обоих! Один о книгах трещит, у другого одни гадости на уме, а этот уши развесил и слушает! Ночь напролёт высиживал у какого-то негодяя и притом, оказывается, помирился — помирился вместо того, чтобы бежать от него, предварительно поставив на место!
— Не порть мне настроение! — Филипп почти огрызнулся, но мать и это не образумило:
— Ах, настроение! То-то я смотрю, отчего ты так сияешь! Да, у тебя прекрасное настроение! С чего бы? Перепил, что ли?
— Недоспал то ли.
— Вовремя домой надо приходить, а не болтаться неизвестно где неизвестно с кем!
— Да что ты к каждому слову цепляешься, как репей? — принимая во внимание исключительность ситуации, Александр Дмитриевич с зоологии перескочил на ботанику. — А почему Марио должен звонить? — во втором вопросе отец перешёл с выражения досады и усталости на миролюбивый тон.
— Я его попросил, когда он меня домой подвёз: волнуюсь, как бы на обратном пути не задремал за рулём. — Филипп вновь счастливо улыбнулся и посмотрел на отца, как бы благодаря его за возможность словом выразить заботу о Марио; на выпады матери он решил не обращать ни малейшего внимания.