— А, ну да, конечно. Кстати, ты не голоден? — я мог бы бутерброды нарезать, а то маман сегодня не в духе.
— Спасибо, не требуется: перед выходом мы основательно заправились, ополовинили холодильник.
— Само собой: утомились мальчики. Оно и понятно: давно пора, — Александр Дмитриевич с филигранной точностью совместил в своём комментарии добродушие, мудрость, понимание, поощрение и одобрение. Ему даже понравилось заниматься расстановкой акцентов. «Да, война — чисто мужское дело», — с гордостью подумал он и послал супруге ещё один соболезнующий взор, предвкушая, как будет расправляться с эвгленой зелёной. План экзекуции муж обдумывал недолго. Сначала надо было припомнить все ошибки, огрехи и ляпы, которые она совершила с ноября прошлого года, — припомнить, напирая на глупость женской натуры, ограниченность Надежды Антоновны, превышающую даже эту общевстречающуюся глупость, перевести это в тупость и увенчать слепотой материнской любви, после — разъяснить события прошедшей ночи и, исходя из любви Филиппа к Марио, отметить, что по отношению к матери его симпатии намного уменьшились — и потому, что то, что должно было свершиться в ноябре, состоялось только вчера, и Филипп, уверовав в свою фиктивную гениальность, потерял полгода удовольствия и следующих за ним благополучия, обеспеченности, устроенности, и потому, что Марио успел обзавестись в Италии прекрасным любовником, чего, конечно, не случилось бы, если бы его связь с Филиппом оформилась раньше: тогда Марио поехал бы к тётке с Филиппом, не помышляя о зарубежных соблазнах. Соображения о Марио следовало сопроводить негодованием по поводу того, что некрасиво ругать человека, чьи подношения так резво уминались в том числе и хулящим. Завершить надо было беглым обзором сложившихся обстоятельств, необратимостью создавшегося положения и невозможностью его изменить. Сам он, Александр Дмитриевич, менять ничего не намерен, но если ситуация кому-то не нравится, то лучше ей покориться, не совать нос в чужие дела, не вести себя как слон в посудной лавке, угомониться, сидеть тише воды ниже травы и, главное, не устраивать безобразных сцен. «Всё это излагать подробно, доходчиво, аргументированно и постоянно уязвляя», — подвёл итог Александр Дмитриевич и стал делать в уме прикидки на ближайшие недели.
Филипп, тонко улыбнувшись на «давно пора», допивал чай. В наступившей паузе отчётливо прозвучал звонок. Мать вздрогнула, отец выдохнул «вот оно» и глубже уселся в кресле, Филипп сорвался к телефону.
— Здорово! Как добрался?
— Нормально.
— Не задремал за рулём?
— Бог миловал. Ты как? Глаза не слипаются?
— Почти что. Сейчас завалюсь. Как понимаю, и ты.
— Точно.
— На всякий случай ещё раз «да», хотя формальности на следующей неделе.
— Анализ на трезвую голову всё же не помешает: мало ли что может воспоследовать из рассуждений. Но всё равно приятно.
— Тогда спокойной ночи!
— Скорее, спокойного дня!
— Да, так вернее. Целую и до скорого!
— Взаимно!
Филипп положил трубку и потянулся. Александр Дмитриевич засёк «целую» с удовольствием, на Надежду Антоновну это же слово нагнало тревогу. Она уже слегка отдышалась после своего неудачного наступления и предприняла ещё одну атаку:
— Может, ты всё-таки объяснишь…
— И не подумаю, — прервал Филипп без зазрения совести: на бесцеремонность надо было отвечать бесцеремонностью вне зависимости от того, кому отвечаешь, даже наоборот: близким людям не спускать особенно, женщинам — тем более, так как, по мнению Филиппа, с Базеном полностью согласного, доля львицы легко обращалась в львиную долю, а когти и изначально были ого-го! Он и так зря терпел полгода, он не будет больше жить по указке — и, желая слегка уколоть, Филипп добавил: — Спать завалюсь, а ты сама догадывайся, что произошло: либо Марио исправился, либо я испортился. Времени у тебя достаточно, пока я не просплюсь, только не ошибись. Папусь, чао!
— Арриведерчи!
Филипп прошёл в родительскую комнату, которой всегда пользовался в часы незапланированного отдыха, разделся, юркнул в постель и блаженно вытянулся под прохладным одеялом. Когда Надежда Антоновна подошла к спальне, чтобы плотнее прикрыть дверь, он уже спал как убитый.