Часть XI. Глава 2. ОГЛАШЕНИЕ
Надежда Антоновна тихо обогнула стол, уселась в кресло напротив мужа и задумалась. Предчувствия вещали недоброе, похоже, сегодня действительно случилось что-то кардинальное и ужасное. А как непочтителен Филипп, как он это афиширует! Неужели её мальчик больше не на её стороне? Это после всего, что она для него сделала! Кормила, поила, оберегала, заботилась! Как неблагодарны дети, даже самые лучшие! А этот Александр! Вечно всем доволен! Сидит, уткнулся в книгу, лузгает семечки и в ус не дует! Неужели ей придётся иметь дело с двумя противниками?
— Чем ты так доволен, болван?
Александр Дмитриевич не сразу поднял глаза и разыграл недоумение:
— Как это чем? — счастьем сына, конечно, Эвглена Амёбовна.
— Каким ещё счастьем? К нему пристал Марио, оплёл его своими интригами — это счастье?
— Уй, мадам, натурально, вы ошибаетесь насчёт того, кто к кому пристал.
— Какого чёрта Филипп сидел у него до утра?
Александр Дмитриевич расхохотался:
— «Сидел»… Вот умора, мозги куриные! Да не сидел он, а лежал с ним в постели!
— Что ты несёшь?
— Истину, инфузорьюшка, чудо ты наше недалёкое… Коню понятно: встретились, помирились и закрепляли примирение. Только не дознавайся у Филиппа, как встанет, болит ли у него попочка: не болит, Марио постарался на первый раз обойтись мягко. А войдёт Филипп во вкус — и боль понравится. Меня это тоже, несомненно, радует, так как немецкое пиво в ближайшие недели мне обеспечено — и не придётся ехать за ним в Германию лаборантом или снегоуборщиком.
— Какую Германию? — простонала жена.
— В западную, Дрозофила Бацилловна, в западную, федеративную. Хотел повкалывать на капиталистов, да бог миловал.
— Кому ты нужен в Германии? На что ты им сдался? Тебе в базарный день цена — копейка. Сознаёшь свою ничтожность и на других напраслину возводишь. Из зависти клевещешь на своего сына. Марио его выследил, завлёк к себе и соблазнял деньгами, работой и прочим, а Филипп не поддался, и горд он потому, что остался чистым и непогрешимым, в отличие от тебя, конформиста, который на всё готов из-за своей лени и никчемности и судит о других в меру своей испорченности. Филипп не поддался — поэтому он и горд, и счастлив, а спать пошёл, потому что победа отняла много сил… И «целую» — издёвка, а не любовь.
Александр Дмитриевич заметил, что слегка отклонился от плана, и решил излагать по порядку, тем более, что он соответствовал хронологической последовательности.
— Всё объяснила, ничего не забыла? А как с «формальностями на следующей неделе»? Благодари бога, что у меня выходной и Рыбаков не Пастернак. Итак, слушай внимательно и не открывай рот: в твоих комментариях я не нуждаюсь. Начиная с прошлогоднего ноября, с первой встречи. Марио идёт в СМУ по делам, видит там Филиппа и за сорок минут каких-то примитивных подсчётов выкладывает ему пять сотен. Много? Много. Слишком много? Слишком много, но этим всё не заканчивается. Дальше следуют ресторан и приём на работу — без собеседования, в полной неосведомлённости, на свой страх и риск. Странно? Странно. Дальше подвоз, концерт, бар — ни с того ни с сего. Опять странно. Ладно, садится Филипп за проекты и чего-то там сочиняет. Сочинил, приняли — прекрасно. Получай столько же, сколько отстегнули в начале славных дел, благодари и прощайся. Но нет: Марио придумывает для Филиппа какую-то работу — не бей лежачего, каждый день за ним заезжает, а Филипп и рад стараться, царственным тоном отдавать никому не нужные приказания, как бы что-то контролировать и мнить себя важной производственной единицей. Казалось бы: зачем мнить, задуматься пора, почему начальство каждый день своего подчинённого на фиктивную работу подвозит, задуматься, войти в сомнения и разрешить их, бросив Марио пару двусмысленностей и вызвав его тем самым на откровенность. Разумно? Разумно, а почему в голову не приходит? Да потому, что за спиной мамочка стоит и без роздыху трещит о гениальности сына — как же тут не увериться в своей исключительности? Филипп кокетлив как девчонка и часто так же глуп, он любит комплименты и легко идёт на поводу. Пусть сам не разбирается по молодости, но ты-то, дубина стоеросовая, должна была задействовать свои мозги… Хотя какие же мозги у одноклеточных… Ладно, без мозгов, но элементарным вопросом, чем сынок на стройке занимается, можно было задаться и понять, что ничем, — на это и одной извилины хватило бы. Продолжаю. Новый год — и царские подношения: бабки, бриллианты, французская парфюмерия, изысканная жратва. Очевидно, что Марио без слов признаётся в любви и показывает, что; в случае взаимности Филипп получит в материальном плане. Очевидно для всех: на работе намекают, пахан вразумляет, и только одна маменька вновь трещит о великих талантах сыночка, а тот и рад в патоке барахтаться. Охмурила мальчишку, глаза ему замазала, свои залепила — и прекрасно. У мужа бы хоть догадалась спросить — куда там: муж что? — неудачник, приспособленец и завистник, разве он что-то дельное скажет? Время идёт, приходится Марио тактику менять. Он приглашает Филиппа в гости, противопоставляет Филиппу с собой Филиппа без себя — практически открытый текст, но мамашина зараза уже глубоко проросла и остатки соображалки пожрала. Все всем довольны: Филипп катается, порнуху и стрелялки на японской аппаратуре смотрит, итальянские ликёры распивает, а мамочка продолжает набивать себе брюхо деликатесами. Могла бы и умерить свой аппетит — вон нарастила телеса, с тобой в постели тесно, душно и жарко. В мае уже теплынь — в июне при такой погоде ну и вонища же пойдёт от твоей туши… Давно килограммов десять сбросить пора… И, кстати, нехорошо жрать и поносить того, кто это подарил, отвечать чёрной неблагодарностью на заботу — делай после этого благодеяния… Духами, небось, и по сей день брызгаешься…