— А ты не брызгаешься?
— Я Марио люблю и желаю ему всяческих успехов — и на работе, и во всём прочем. Всё, что мог, я для него сделал, втолковывал Филиппу, втолковывал, да попусту — и всё из-за тебя. Смотри, он ни моих слов, ни твоих бредней не забыл…
— А, и поэтому он с тобой спелся? Надолго ли?
— Как придётся, не перебивай. О чём?.. А, ну да: не забыл и никогда тебе не простит, что ты задержала то, что должно было состояться в декабре, до мая, что сам Филипп пребывал из-за этого в отвратительном настроении два месяца и что сейчас от любви Марио ему достанется меньше, чем досталось бы раньше, потому что скоро красавец-инвестор вернётся в Союз. Ты только навесила ему на шею сильного соперника, каракатица… Как с ним Филипп будет разбираться, я не знаю, это его забота. Выжить, отправить обратно не получится: с ним слишком крупная деньга прибежала… хотя он и сам выезжает периодически… Объявить большую войну? Тоже не стоит: исход сомнителен. Можно просто поддерживать напряжение на границе, вести позиционные бои. У Филиппа сейчас преимущество: он свеженькое впечатление, новое всегда влечёт больше. Или слиться воедино, объединить усилия — и не растрачивать сил в конфронтации. Так или иначе, но ситуация необратима. Нравится тебе это или нет, никто тебя спрашивать не будет, как и слушать твои глупые выкладки и дурные советы. Отсюда вывод: сложившимся обстоятельствам покорись, сына не трогай: и так разозлила, в его дела не лезь, помалкивай почаще и безобразных сцен не устраивай, а нечем заняться — так сядь на диету или бегай по утрам.
— Сам бегай, дурень! Бред сивой кобылы! Филипп не мог продаться!
— Филипп и не продавался — он влюбился… давно уже и удачно.
— Врёшь! Сам влюбляйся в мужиков, извращенец!
— Да, это главная ошибка в моей жизни, что связался с бабой, да ещё именно с тобой угораздило.
— Я тебе твоими грязными идеями Филиппа в разврат втянуть не дам!
— Ну да, а если он подцепит какую-нибудь поганую морду с папочкиными миллионами, так и запрыгаешь вокруг будущей невестки. Это, по-твоему, не разврат, а разум — бабе продаваться, а в сущности — проституция. К счастью, Филипп тебя слушать не будет, как и в последние недели не слушал, и без тебя разберётся. И не пыхти так страдальчески: на тебя французскими духами будут прыскать, а не двери дёгтем вымарывать. — И Александр Дмитриевич взялся за сигарету. — Эх, скоро на «Мальборо» перейду…
— Ничего, встанет Филипп, расскажет всё — и отпоются тебе твои гадости. Я этого так не оставлю…
На такие угрозы Александр Дмитриевич, конечно, не купился и вслед за сигаретой снова взялся за книгу. Надежда Антоновна кипела негодованием, но, зная непробиваемость мужа, решила бить наверняка, то есть после подъёма Филиппа и полного разъяснения подробностей его ночного отсутствия. Всё же, несмотря на свою твёрдую уверенность в «нормальности», «чистоте», неподкупности и непогрешимости сына, сомнения у матери возникли: что-то слишком безапелляционно излагал свои доводы муж, слишком отчуждён и невежлив был Филипп, слишком мирен и тёпл был его разговор с Марио. В первые дни после ссоры сына с Марио Надежда Антоновна часто представляла, как вечером раздастся звонок компаньона, наконец одумавшегося и стремящегося замириться, снова взять на работу Филиппа и воспользоваться плодами его гениальности — и тогда она ледяным тоном отчитает развратное начальство, даст понять, что соглашается позвать сына к трубке лишь из уверенности в его стойкости и непоколебимости, и добавит, что сначала Филипп возвращается не навсегда, а на «испытательный срок», который она сама для Марио определит. Надежда Антоновна заранее упивалась отмщением за сына и за своё оскорблённое самолюбие, но время шло, Марио не звонил, известия с работы Филиппа, полученные через Свету, были всё безоблачнее для Марио и всё безнадёжнее для сына, отмщение и связанные с ним упования как бы откладывались, а на самом деле таяли — и мать, словно ещё связанная с Филиппом пуповиной, захандрила вместе со своим чадом. На ухмылки мужа она отвечала гордо поднятой головой, долженствующей показать Александру Дмитриевичу разницу между неподкупностью одних и неразборчивостью других, но ухмылки лишь перерастали в насмешки и следующие за ними откровенные издёвки, жена теряла присутствие духа и запутывалась тем скорее, чем чаще обнаруживала, что Филипп свою голову с царственным видом не поднимает. Контакт наконец состоялся, на лице сына снова установилось выражение счастья, довольства и благополучия — но разве это было то, о чём мечтала мать, разве это было та;к, как она мечтала? Всё ещё больше покрылось туманом, Надежда Антоновна терялась в догадках, бралась то за книгу, то за вязание, то за планы уроков, то за карты, но тут же бросала взятое, нервно вскакивала и начинала ходить по комнате, поминутно взглядывая на часы. Время тянулось непередаваемо долго.