Человек часто становится тираном того, кого любит; настойчивая страсть не даёт покоя, проходу, душит в своих объятиях, напоминает о себе ежеминутно. Надежда Антоновна любила и, огораживая сына от неприятностей, бессознательно пыталась отгородить его от всего на свете, более всего — от чувств, которым он по неопытности мог поддаться или на которые его могли спровоцировать чьи-то коварные планы. Здесь Надежда Антоновна немного лукавила: она вообще не желала страстной любви Филиппа к кому бы то ни было. Конечно, через несколько лет Филипп мог бы жениться — это было бы естественно, но и в этом случае мать хотела, чтобы его избранница оказалась ровной, спокойной, тихой девушкой, пусть и не поражающей красотой (да и кто рядом с Филиппом мог это сделать?), но ни в коем случае не кокеткой, не ветреницей, не вертихвосткой. Она любила бы Филиппа беспредельно, не только исполняла, но и предугадывала бы каждое его желание, считала бы это своим священным долгом и, разумеется, переносила бы на мать часть своей любви. Положим, её чувства и не так уж были бы необходимы Надежде Антоновне, но симпатию, уважение и благоговение она бы приняла, а в ответе Филиппа своей жене хватило бы и лёгкой влюблённости — тихой, ровной, как и сама вторая половина (во всех поступках и чувствах, за исключением обожания мужа), потому что главную часть сердца сына продолжала бы — и до смерти! — занимать мать, и это само собой разумелось бы, принимая во внимание и саму любовь матери, и то, что она для сына сделала. Но тут в жизнь Филиппа ворвалась любовь Марио, поразив Надежду Антоновну, как внезапно нагрянувший ураган, — разве о таком чувстве к сыну она мечтала, разве такого источника этой страсти она хотела? Причину сближения Филиппа с Марио, того, что Марио ценил, почитал Филиппа, восхищался им и постоянно задаривал, мать видела в талантах и востребованности и ответные симпатию, уважение и восхищение считала обоснованными: сына оценили, приняли на работу, пользовались его дарованием и мозгами, регулярно и более чем прилично за это платили, тёплые отношения, прекрасная зарплата, умный, удачливый и оборотистый партнёр — и естественным был ответ Филиппа на востребованность, заработок, премии. Всё великолепно, чего ещё желать?
Отрезвление, наставшее в апреле, после пяти месяцев благоденствия и приятного разгуливания в своих иллюзиях, стало безрадостным: вместо одарённости Марио прельстился внешностью. Мать оскорбилась: значит, гениальность не нужна? К оскорблению прибавилось сомнение: а есть ли она вообще, реальна ли или только фикция, если этот скорпион Александр постоянно умеривал её восторг? Положим, мнение мужа-болвана её не интересовало, только вот почему сам Филипп так прохладно отозвался о своей роли в кооперативе? Но колебания были недолги: её мальчик гениален — и точка. Да, наступил разрыв, да, обеспеченность откладывается на неопределённое время, но Филипп всё равно на высоте: он не пошёл на это гнусное соглашательство, он отверг эту дикую, животную, грязную, неестественную похоть. Надежда Антоновна путалась в эпитетах, так как дикое и животное не могло быть грязным и неестественным, потому что занимало определённое место, отведённое ему природой, потому что существовало объективно, вне зависимости от нашего сознания, от мнений Надежды Антоновны и всегда готового к нравоучениям, закосневшего в своих догмах общества, благополучно развалившего и себя, и давно сгнившие столпы истового христианства. Надежда Антоновна путалась, но в мелочи не вдавалась и стояла на своём: «животная» и «грязная» похоть казалась ей ненасытностью алчного тигра, вкусившего свежатины, но пусть он не надеется на ответ её сына. Филипп неподкупен, бескорыстен и чист, он устоял, он не побоялся будущего временного прозябания, он всё равно выберется, потому что гениален, — и мать наслаждалась сознанием этого, своей гордостью не менее, чем раньше — кофточкой и икрой, будто она сама Марио отказала. Однако наступила роковая суббота, принёсшая эту встречу, на следующее утро Филипп возвращается домой, отсыпается, откровенничает, и — о боже! — что она узнаёт! Фонтан чувств вместо любви тихой и ровной обожательницы бьёт по-прежнему — раз! Чувства грязные и мерзкие, чувства мужчины никуда не ушли — два! Ответ Филиппа, взаимность — три! Счастье и блаженство на лице, так ясно читающиеся, удовольствие от содеянного, удовольствие от сознания этого удовольствия — четыре! Громогласное оповещение о состоявшемся, чуть ли не бахвальство им — пять! Намерение продлить преступное в будущем — шесть! Принятие свершившегося естественным, нормальным, законным, невозмутимость — семь! Грубость Филиппа родной маме, непонятные попрёки, обвинения — восемь! Отбрасывание её, матери, таким преданным, как она считала, сыном на второй план — девять! Сближение с отцом, сближение показательное — десять! Причин для ревности, обиды, унижения, оскорблённости, уязвлённости было более чем достаточно; повержены были устои, уклад, ход жизни, сложившиеся отношения, тёмной тучей наползала готовность Филиппа идти на конфликт с матерью, отходить от неё и вступать в союз с отцом — и Надежда Антоновна страдала от внезапно свалившихся на её голову бедствий. Страдала — и, вымещая горечь и злость, выпалила: