— Грязь, продажность, предательство! Немецкое пиво — да, немецкое пиво? Спелись, вонючки! Вот и возитесь сами с обедом: я и пальцем не пошевелю!
Комментарии отца последовали незамедлительно:
— Зря тебя Марио икрой перекормил: энергию некуда девать. Ишь как разъярилась, Мухоморовна!
По роковому стечению обстоятельств в этот день Надежда Антоновна была одета в домашнюю блузу в крупный горох — отец и сын посмотрели друг на друга и безудержно расхохотались, чем окончательно вывели мать из себя.
Неправомерность суждений Надежды Антоновны состояла ещё и в том, что, не видя, не замечая течения времени, она считала своего сына простым открытым ребёнком и полагала, что знает его совершенно. Между тем Филипп взрослел и его интересы перестали вмещаться в желания съесть конфетку, получить новую игрушку, попытаться попозже лечь в постель и покапризничать перед тарелкой с кашкой. У него появлялись друзья, знакомые, подружки, увлечения, пристрастия, оценки и самооценка, складывалось мировоззрение. Матери это было известно, но она брала то, что лежало на поверхности, и глубже не входила, потому что думала, что глубже ничего быть не может. Скрытность и утаивание она считала злом, а, так как Филипп был её сыном, он не мог хранить это в своей натуре: ведь он её сын, всё плохое ему чуждо, он не содержит этого, он уходит от этого. Возможно, здесь сыграла свою роль её профессия: подобно тому, как содержание учебника разбивается на главы и параграфы и фауна делится на типы, классы, отряды, семейства, виды и подвиды, она раскладывала Филиппа на простые составляющие; осведомлённая о проделках учеников, вторых дневниках, прогулах и отговорках, имеющая дело в основном с подростками и хорошо изучившая их, Надежда Антоновна была уверена, что и с сыном добилась того же. Она не была глупа — она была наивна, она не была примитивна — она была проста, она не была ограниченна — она была недалека. Грешки Филиппа она сбрасывала со счетов: большому мальчику позволительны маленькие шалости; курение — вредная привычка, но как обойтись без сигареты, когда жизнь так стервозна! Зато Филипп не пьёт, не клянчит деньги, не кривляется перед зеркалом, наряжаясь в красивые тряпки, он рассудителен, умён, ровен, почтителен, обходителен, обожает маму, а как хорошо он поступил, перестав встречаться с Мариной: понял, что не пара! И тут всё переворачивается с ног на голову!
В отличие от матери, Александр Дмитриевич, ленивый невозможно, бездеятельный злостно, никогда особо сыном не интересовавшийся и тёплых отцовских чувств к нему не испытывавший, сумел гораздо лучше в нём разобраться, когда решил этим заняться. Он работал в институте, он видел людей, он видел большее количество людей, чем предоставляла школа Надежде Антоновне, он видел большее количество взрослых людей, он видел большее количество взрослых людей обоих полов, чем жена тоже не могла похвалиться. Он прочёл уйму книг и просмотрел уйму передач — среди книг попадались умные, в программах встречался аналитический обзор. В каждом людском муравейнике и даже в его отсеке из трёх особей можно было найти много занятного; свободного времени и на работе, и дома у Александра Дмитриевича была масса — и он начал препарировать сына. Сначала — от скуки, потом — с лёгким интересом и в конце концов — с определённым желанием отомстить и насолить супруге. И что же — он оказался успешнее, чем Надежда Антоновна, именно потому, что прохладно относился и к объекту своих исследований, и, в силу своего пофигизма, к исследованиям вообще. «Я попробую, а там посмотрим» было его исходной позицией. Пойдёт легко, понравится, оправдается — он продолжит; надоест, запутает, отойдёт от истины — он съедет к «Фавориту», «Доктору Живаго», Маркесу — да мало ли чего там! Всего лишь по нескольким брошенным Филиппом репликам отец догадался, что сына соединяют с Лилией не только рабочие отношения, и тут же перепроверил себя: да, такую ценность, как библия, он сам вряд ли бы доверил просто сослуживице, к тому же слишком активна была Маринка, обрывающая телефон в вечер появления объёмного тома в их квартире: не иначе как мучилась ревностью. Щедрость Марио и то, что, заглянувший в контору случайно, он не отходил от одного из её служащих и задаривал его сверх меры, насторожили Александра Дмитриевича сразу же: в институте, который закончил Филипп, было много знающих и, скорее всего, бедствующих преподавателей — выбор был более чем велик, однако он пал на его сына, да ещё без какого-либо испытательного срока, наобум. Дальнейшие коврижки, ежедневный подвоз, пышное новогоднее задаривание, смена подхода, иссякший источник радостей перевели подозрения в уверенность. «Влюбился, значит. Вон оно как… — определил Александр Дмитриевич и задался следующим вопросом: — А что же предмет вожделений, что сделает?» В отношении к Марио Филипп то поднимался до восхищения, то спускался к зависти, то обнаруживал ревность. «По успешности ли? По большей ли близости к сильным мира сего?» — спрашивал себя отец о причинах ревности сына и отвечал отрицательно. Эти восхищение, зависть, ревность поначалу приходили на смену друг другу, но, когда пошли вперемешку, когда весной Филипп ждал слишком явно, обманулся очевидно, рассорился вдрызг и помрачнел, замкнулся надолго, Александр Дмитриевич понял: вот оно, настало, пришла любовь. В подробности того, как Филипп развернётся, отец не входил, но знал почти наверняка, что примирение состоится. Оно состоялось — и Александр Дмитриевич мог ликовать, восхищаясь глубиной и точностью своего анализа и разбитой в пух и прах эвгленой зелёной.