— Какой ещё договор?
— Очень простой. Тебе не нравится то, что я сделал, — можешь оставаться со своими оценками, я их менять не собираюсь. Это дело твоего восприятия, твои соображения будут при тебе. Но сам я меняться тоже не желаю. То, что произошло, продолжится, и я этого хочу. Прими моё, как я принимаю твоё, — и закроем тему.
— Это что? Ты мне затыкаешь рот? Как я могу с этим смириться? Ты мой сын…
— Опять? Я твой сын и ты моя мать. Не сошлись — и ладно, а перемывать это не стоит. Нечего зря воздух сотрясать и портить нервы, если каждый останется со своими убеждениями.
— И я должна это принять и смолчать?!
— А почему бы нет? Ты что, хочешь до моей старости водить меня на верёвочке своих норм и взглядов?
— Общепринятых норм и взглядов! Ты помешался, здорово же тебя обработали! — Мать ринулась в спальню и возвратилась через несколько секунд с пакетом в руках. — Вот! Возьми свою ангорку, я не хочу её носить, если это было началом твоего падения. Я не успокоюсь, пока ты не раскаешься и не обрубишь там все концы!
— Ну вот, делай после этого добро неблагодарным! — вставил Александр Дмитриевич.
Глаза Филиппа потемнели — не столько от замечания отца, сколько от воспоминаний о радости, с которой он нёс матери свой подарок. Он был искренне счастлив, переполнен добрыми чувствами и светлыми надеждами — и вот что из этого вышло…
Надежда Антоновна, заметив перемену во взгляде сына, решила ввести в дело оружие мощнее:
— Вот тебе замечательные последствия: твой драгоценный Марио вносит разлад в семью, сеет раздор!
— Ну конечно! До холодов не понадобится, и месяцев шесть можно гордо отказываться без всякого ущерба для своей персоны, — вывел отец. — И раздор сеет не Марио, а ты. Филипп и мой сын, и я могу иметь на сей счёт своё мнение: не порть ему нервы, не рушь его счастье.
— Мнение? Нервы? Счастье? Чья бы корова… Немецкое пиво — вот всё твоё мнение. Пальцем о палец не ударил, пока я возилась, растила, кормила, воспитывала…
— Чтобы потом командовать и получать удовлетворение? Так свиней в стойло запирают и не дают пошевельнуться, чтобы жир быстрее набрали. Слишком много воли мы тебе дали, а ты и радовалась, что пикнуть не смели, да всему есть свой предел.
— В самом деле, с какой целью ты меня растила? Чтобы человеком сделать или игрушку побольше получить? Ты же сейчас меня оскорбила, вернув кофточку, и даже не заметила, что сильно задела. Ты уже плетёшь интриги, ты клевещешь на Марио, ты обвиняешь его в том, что он и в мыслях не держал. Ты не признаёшь за отцом наличия ко мне элементарных родственных чувств. Чего ты хочешь? Открытой жёсткой конфронтации, постоянных распрей, войны?
— Ну, конечно, войны — это у женщин в крови. Сначала завоевать самца-производителя, потом подчинить себе кастрюльки и сковородки, в конце обзавестись потомством и, естественно, тоже его себе подчинить. Излагаю тебе излюбленный способ нападения — во время уборки плюхнуть мокрую тряпку на тапочки и палкой швабры наставить синяки на икрах. Из этого вывод: как заметишь швабру в руках у нашей маман, забирайся на диван или в кресло с ногами.
На замечание отца Филипп усмехнулся: такие грешки за матерью действительно водились.
— В самом деле, мама, зачем ты шпыняешь всех словами и швабрами?
— Голословные обвинения, угрозы, агрессивная риторика, поиск виновных на стороне противника — прямая провокация. Вдобавок ко всему у тебя энергетика очень нехорошая: ты энергетический вампир, просто высасываешь из близких все соки. Опустошишь территорию — начнёшь поедать саму себя. Пока не поздно, лучше остановиться. Уймись, остынь, — к аналитическому обзору Александр Дмитриевич присовокупил совет, точно зная, что он произведёт на Надежду Антоновну прямо противоположное действие.
Мать растерялась. Она никогда не попадала под двойной обстрел — наоборот, Филипп её всегда выручал, разряжая напряжённость. Сейчас же старый, хорошо знакомый враг обзавёлся новым союзником — молодым, сильным, наглым, беспринципным, так предательски её покинувшим! И ей же советуют уняться! Нет, терпеть такое она не желает!
— Спелись, да, спелись? Хороши союзнички! Все в сборе? Ах, нет: там ещё третий маячит на подступах со своим ленд-лизом. Ах, какой триумвират! Просто загляденье! Столковались! За что кукушка хвалит петуха… «Свиньи в стойле», «большая игрушка», «конфронтация», «война», «самец-производитель» — курам на смех, «швабра», «провокация», «энергетика», «вампир», «пожрать»! Кто тут что пожрал? — это вы вдвоём белены объелись! — Надежда Антоновна долго молчала и столь же пространно изливалась бы, если бы не вспомнила, что мужа перевоспитывать бесполезно, а вот Филипп… И она решила бить избирательно, избрав калибр, которому сын противостоять не сможет: — Ты меня до сердечного приступа доведёшь!
— Не я, а ты сама. И с чего бы? Вроде на сердце раньше не жаловалась…
«Не то ухватил: опыта ещё маловато», — подумал отец и помог:
— Это суть вторично, а главное — что нехорошо: чистый шантаж. Сначала жалобы, потом будут несуществующие слёзы утирать и судорожно комкать предварительно вымоченные под краном платки, потом, сидя на диване, валерьянку в стаканчик капать. Чистая показуха: ведь в кухне удобнее, там запить есть чем. Вызов скорой помощи у тебя когда по расписанию?
— Ах ты нахал!
— Ах ты тупица! Ты что, не понимаешь, что своим поведением просто-напросто Филиппа из дому выживаешь? Полюбуется он на твои истерики два дня, сыт будет по горло — и уйдёт в одних джинсах. У Марио квартир до чёрта, он их не продаёт, пока цены растут, — вот и поселит приятеля в одной на выбор, а ты свою злость на стены будешь изливать.
«Вот оно, почти что решение. Марио действительно покупает недвижимость. При его размахе всегда найдётся что-то пустующее, даже если он устраивает ремонт и сдаёт в наём. Можно провести разведку, попасть под должное настроение, расположиться, а потом переезжать из хаты в хату в зависимости от обстоятельств. Для него же лучше: присмотр обеспечен, не уворуют двери и рамы. Да хоть бы и платить за аренду, сынок поможет. О-ля-ля, я ей такие условия выставлю — попыхтит Амёбовна. Ишь уже как скуксилась!» — Александр Дмитриевич был донельзя доволен и проведённой атакой, и своим озарением.
Противостояние закончилось полным разгромом прекрасной половины. Надежда Антоновна испугалась не на шутку, терпение сына решила больше не испытывать, чтобы возможный уход не дай бог не стал реальным, и, чтобы разобраться, как вести себя дальше, вознамерилась укрыться в спальне, куда и направилась.
— Кофточку забери, — непререкаемым тоном потребовал муж. — Не обижай ребёнка.
Надежда Антоновна взяла пакет со стола, процедила сквозь зубы «змея подколодная» в адрес Александра Дмитриевича и ретировалась.
— Ффу, отбой, — шумно выдохнул Филипп. — Ну ты, батя, стратег. Я не знал, как перекрыть.
— У меня стаж большой — отсюда и опыт.
— А признайся, что бил врага его же оружием. — Филипп хитро улыбнулся и, встав на стул коленями, перегнулся через стол к креслу отца (он был уверен, что мать подслушивает). — Насчёт моего ухода — тоже шантажец.
Отец пожал плечами.
— Цель оправдывает средства. И потом, я не думаю, что твой уход так уж эфемерен, если и меня тянет слинять куда-нибудь хоть на пару месяцев. Один в квартирке, пусть и съёмной, сам себе хозяин, в ванне часами мокни, а не жди, пока отмоются по расписанию, — свобода!
— У, точняк! — изумился Филипп. — Как я сам об этом не подумал! Да ты голова!
— А то! У меня вообще уйма невостребованных способностей, я ещё и обед подогреть сумею. Вот увидишь: справлюсь.
Надежда Антоновна действительно подслушивала в спальне и выяснила, что «змея подколодная» полностью оправдала своё название: Александр Дмитриевич подговорил Филиппа уйти так, как он умел это делать, — не толкая, предполагаемо, одной из возможностей, что создаст у сына впечатление о съезде, как о своём собственном решении. Что же будет? Она останется одна с мужем-кровопийцей, а её гордость уйдёт к хитрому обольстителю, опозорив так нежно, так преданно любящую мамочку? Невыносимо…