Марио любил Джанлуку и Филиппа, и если с первым всё было ясно, как и с остальными предшествовавшими, то Филипп стоял особняком. Он лишь позволял, он лишь подставлял щёку, даже если сам в какой-то момент думал иначе. Марио это знал и знал, что когда-нибудь и не в очень далёком будущем истина откроется и Филиппу. Конечно, он не будет задираться, являть милость своего нисхождения до чувств Марио, противопоставлять свои и его ощущения, но он будет с этим жить — и Марио будет это терпеть. Лёгкое чувство, некое подобие страха промелькнуло в сознании, но, заметив его, Марио принял это стоически, не тягостной, вечно гложущей тоской-боязнью, не животным ужасом. Пока он отсыпался, а он сделал это более добросовестно, чем Филипп, и проснулся лишь к вечеру, пока курил, вспоминал и соображал, перевалило за полночь — чего же хорошего ждать от понедельника? «Возьмём на заметку, но не будем психовать. Наоборот, это заставит меня более чутко и внимательно относиться к Филиппу, не доводить интим до полной разнузданности — по крайней мере в ближайшие дни. И всё-таки, чёрт побери, как легко с одним и как сложно с другим! Говорят, лёгкая победа обесценивает любовь, а трудная заставляет ею дорожить. Сомнительно, если к Джанлуке у меня пока ничего не прошло. Внешность, время, свидания, разлуки, всегда привходящие другие обстоятельства — что только не влияет на страсть! Ладно, примем. Придумаем — приворожим. Не придумаем — так тебе и надо, получай, тупица, по заслугам. А пока будем наслаждаться тем, что привалило», — решил Марио и снова начал вспоминать подробности свидания и приход Филиппа к вере в бога, удивляясь, какими странными путями судьба ведёт человека к всевышнему.
Во вторник Марио позвонил в контору в половине десятого. Филипп рванулся к телефону.
— Ты успел чаю напиться? А то я с утра названиваю…
— Да, да, да! — троекратным утверждением Филипп ответил, конечно, на совсем другой, ещё неозвученный вопрос и на всякий случай пояснил: — «Да» ко всему относится. Как и говорил, неизменно.
— Отлично! Тогда я заеду к шести?
— Давай!
— А какая программа? Если с ресторана начнём, не будешь возражать?
— Не буду, хотя всё равно, лишь бы потом пошло развитие субботне-воскресного…
— Ну тогда берегись! Как Маринка, отбыла к Марго?
— Наконец-то не перепутал! Отбыла, точнёхонько сегодня.
— Смотри, не флиртуй там с Лидией Васильевной.
— Что-что, а это точно никому не грозит.
— Тогда пока!
— До вечера!
Ребёнок растёт, с каждым днём раздвигая горизонты своего кругозора и вовлекая в свою орбиту новых людей. Детский сад, мальчишки во дворе, школа, свой и параллельные классы, вечеринки с новыми лицами, первые девчонки, приятели и знакомые, близкие и дальние родственники — количество увеличивается, за одним днём рождения, проведённым у друга, следуют приглашения от ранее неизвестных, одни родственники тянут за собой других, и первые, и вторые периодически плодятся и ещё более множат число контактов. Библиотеки и музеи, дискотеки и кафе, летний пляж и посиделки на завалинке в деревеньке, где снимается дача на июль, институт и работа — и везде открытия, свежие имена, лица, голоса. Филипп прожил двадцать три года, удачно избегнув смерти какого-либо человека, которого знал, которого любил, к которому тепло относился. Умирали лишь стоявшие на самых дальних позициях — настолько дальних, что даже участие в похоронной процессии не было обязательным. Разумеется, содержание круга, в котором вращался Филипп, постоянно менялось: уходили одни, приходили другие — но радиус, очерчивавший окружность, либо оставался прежним, либо увеличивался. Это продолжалось двадцать три года, но с середины весны ссора с Марио, отбытие Лили, уход Светы, а теперь и Марины безжалостно вычеркнули из жизни несколько светлых страниц. Да, работа преимущественно надоедала и утомляла, но Филиппа приняли хорошо и относились к нему с симпатией, и он сам полюбил небольшую компанию, перекуры с Лилей, тихое очарование Марины, подколы и всегдашнюю оживлённость Светы, даже приноровился к ворчанию и вечному недовольству Лидии Васильевны, с иронией подумав, что ложка дёгтя встречается везде. Теперь ушло всё, кроме того, что ценил менее всего, — и Филипп часто беспомощно озирался, будто пытаясь уловить взглядом если и не тени обитавших здесь ранее, то хотя бы следы их пребывания в этом кабинете. Два стула и два стола — пустые, уже изрядно запылённые столы, стулья, хранящие небольшие вмятины от аппетитной Светкиной попки и безукоризненных бёдер Лили, за стеклом шкафа лежит коробка от конфет, принесённых Светой, приспособленная под какую-то мелочь Лидией Васильевной, Лилин чайник, заменивший в январе прохудившийся старый… Как приятно было смотреть на вошедшую Лилю, снимающую светлую дублёнку, проходящую к плите и одновременно улыбающуюся Филиппу, как бодра, весела и жизнерадостна была Света, врывавшаяся с мороза с раскрасневшимся лицом и выдававшая дежурное «здрасс, как дела?», как симпатична была Марина со своим обожанием и молчаливой просьбой о свидании во взгляде, как тепло было у зажжённой печки! — просто сидеть и наслаждаться, греясь, смотря на вьюгу за окном, или обмениваться новостями, шуточками, анекдотами, обсуждать прочитанные книги и просмотренные передачи… Филипп легко сбрасывал с себя груз прожитого — и по характеру, и по молодости, но по той же самой молодости не видел за собой этой способности, не мог рассчитывать на всё списывающее время и потому отчаивался искренне. Одно хорошо: Марио к нему вернулся — он свяжет Филиппа с Лилей, Света тоже здесь, в городе, через Маргариту можно будет узнавать новости о Марине, видеться с ней, у него остался её телефонный номер… И самое главное — теперь у него есть Марио, с ним восхитительно ночью и днём, он всё устроит, принесёт хорошее, устранит неприятное, он умный, с ним всё образуется. Что же получается? Он снова, как и в прошлом году, ищет у Марио защиты, любви, благополучия, уверенности, спокойствия. Да, Марио — его якорь.