Таким образом, у Филиппа накопилась уйма всякой всячины, которой он должен был поделиться с Марио, и, начав день с печального обзора ушедшего, он быстро перешёл к мыслям и мечтам о будущем — радостным, светлым. Он не сбрасывал одну личину за другой, не менял маски, не лицемерил, не подгонял воображаемое под действительное — он действительно так думал и был честен в этой смене и душой, и головой. Он ждал звонка — и наконец дождался. Он ждёт шести вечера — и наконец…
Желание вело Филиппа, когда он потянулся губами к Марио, сев в его машину; откровенный поцелуй кружил голову реализацией задуманного; Филипп был счастлив, потому что Марио был рядом, и горд, бросая вызов всем своей смелостью. Вино взаимности — удивительный и редкий напиток…
— Ну что, начнём, как и встарь, с ресторана?
— Давай.
— История повторяется.
— Да, но на новом витке и при лучшем сопутствующем: почти что лето, взаимность и никакой недоговорённости.
— Здорово! Как дома?
— Удивительно. Представляешь, отец, которого я считал сухарём, меня понял и одобрил, а мать, для которой моё счастье должно быть главным, отнеслась к тому, что случилось, не то что с предубеждением — с откровенным неприятием. Я просто удивляюсь её близорукости и не понимаю причин её страхов и сомнений.
— Может быть, это просто ревность. Она привыкла к тому, что ты всецело принадлежишь ей, а тут появляюсь я и забираю часть твоих чувств — её имущества. Или она знала о твоих отношениях с Лилей?
— А, точно, — согласился Филипп. — Про Лилю ей не было известно ничего, кроме имени, все остальные интрижки она представляла просто естественной биологической потребностью, а тут я прямо заявляю, что тебя люблю, не спрашиваю её позволения, не интересуюсь её мнением и, видя её недоброжелательство и откровенную злость, говорю, что от своего не отступлюсь, прибавляю, что её поведение недопустимо, учитывая всё то, что ты для меня сделал и чем и она в том числе пользовалась, и вдобавок ко всему веду задушевные беседы с отцом. Последнее переполнило её чашу терпения: они давно в контрах. Интересно, правда? — И Филипп рассмеялся. — И в семье сменил вектор с женщины на мужчину.
— Да, я тебя совратил полностью. Но не волнуйся: помиритесь. Маман твоя, насколько помню, эмоциональна — значит, отходчива.
— Да не хочу я мириться, пока не разберётся сама в своих заблуждениях и не поймёт, что несправедлива. К тому же в ближайшем будущем она в круговой обороне: ты меня, я тебя, а отец добавляет, что лишь по её милости я даром потерял полгода. Ну а она поднимается на дыбы и заявляет, что для отца моё счастье — твоё немецкое пиво у него в желудке.
Марио захохотал:
— Дельная мысль! Холодное пиво в такую погоду — классная вещь! Ладно, в любом случае не переживай: перемелется.
— Я и не думаю огорчаться — наоборот, интересно наблюдать за третьей мировой… — Филипп стал немного серьёзнее. — Так много во мне поменялось с субботы. Раньше их дрязги вгоняли меня в дикую тоску, я думал, что и моя жизнь выльется в такую же хандру без просвета, а теперь… Теперь всё легче воспринимается. Я с тобой — и всё решится к лучшему. Даже усталость. В воскресенье, как в квартиру вошёл…
Филипп беззаботно выбалтывал Марио пережитое и передуманное. Марио слушал, кивал, иногда вставлял замечания:
— Говоришь, матери неприятны мои достоинства? Здесь нет ничего странного. Помнишь Анну Каренину: «Говорят, что в любимых любят даже недостатки, а я ненавижу в муже его достоинства». Никакого «а», никакого противопоставления не требуется: естественно, в любимом любишь всё, в нелюбимом не любишь ничего — дело в твоём чувстве, а не в ценности других. Я, например, ненавижу Америку, а к Австралии практически равнодушен, хотя она такое же говно, что и янки. А почему? Потому что Штаты сильнее, постоянно нам гадят и представляют для нас реальную угрозу, то есть я ненавижу поганых янки не только за всю их подлость, но и за то, что они сильны, за достоинство. И то же самое происходит, когда смотришь футбол и болеешь за одну команду. За что терпеть не можешь другую, особенно, если счёт неблагоприятен и объективен, по игре? — опять же за достоинство, за силу соперника.
— Точняк! — изумился Филипп. — А ведь верно! Кстати, в Мексике за кого болел?
— Само собой, за аргентинцев. А ты?
— И спрашивать нечего: за немцев один Маслаченко вякал и, естественно, остался ни с чем. Я их ещё с 78-го помню. Тебя тогда финал напряг?