— Да, до 3 : 1. Тогда успокоился: думал, даже если голландцы один отыграют, всё равно победа. А какие защитники! Фланговые проходы, класс, гол Тарантини… О, поностальгировали и не заметили, как подъехали. На выход, инча!
Цепкий взгляд Михалыча сразу засёк вошедшую пару.
— Марио Валерьевич, Филипп Александрович! Проходите, проходите. Ваш любимый столик, как всегда, зарезервирован.
Филипп не уставал удивляться вниманию Марио даже к таким мелочам, как обслуживание: бесспорно, это его наставления привели к тому, что с Филиппом обходились ныне так же почтительно, как и с его спутником. Именование по отчеству, половина улыбок и желания угодить предназначались Филиппу — и он, расслабившись, снимал сливки со своего нового статуса. Воспоминания о прошлом и ощущения настоящего попеременно обдавали его тёплыми волнами. Вот Марио первый раз подвозит его на машине домой; ночь давно уже спустилась на город, но горизонты почему-то светлеют за лобовым стеклом, и Филипп верит, что мчится к лучшему. И вот эта встреча спустя полгода, больше, чем полгода. Здесь снова свет и музыка, и выйдут они не во тьму, а в яркие краски долгого тёплого вечера, и только потом, когда они останутся одни, когда свет не будет тревожить больше их уединённость…
— Ты удивишься, наверное, но знаешь, чего я сейчас хочу? Конечно, глупо, но я хочу холода, хочу, чтобы сейчас был ноябрь, тот прошлогодний ноябрь, чтобы мы только-только стали знакомы и сразу… Смешно, правда?
Марио смотрел на Филиппа серьёзно и нежно:
— Нет, нисколько. Я прекрасно тебя понимаю. Утешься, поверь: иногда, иным, иного приходится ждать ещё дольше. Мы ещё сравнительно легко отделались, у нас будет ещё ноябрь, и, может быть, он нам будет более дорог, чем тот, потому что мы его прождём год. — Движение Марио за столом, несмотря на почти что неуловимый порыв, ясно показало Филиппу, что Марио обнимает его в мыслях. Он жалеет о потерянном, но, как всегда, находит выход: — Надо завоёвывать, надо добиваться, надо страдать, пока это не получается. А вдруг мы стали бы друг другу менее желанными, если бы это случилось сразу? В конце концов, всё к лучшему, всё, что ни делается, всё, что не делается тогда-то.
Филипп был захвачен волной чувства в Марио, доныне ему незнакомого:
— И это — то, что я искал в тебе в первые дни знакомства, за практическими раскладами и обсуждением литературы. Платоническая страсть с лёгким налётом чувственности, с философским осмыслением, чуть ностальгирующая, но прокладывающая дорогу в будущее. Снимается покров за покровом, и за каждым — неизведанное, манящее, влекущее. Сколько же оттенков в тебе, сколько сторон у этого чувства!
— И всего этого могло бы не быть, если бы всё решилось сразу. Всё это не родилось, не развилось бы. Не жалей ни о чём, доверься мне.
Они оба были тронуты богатством палитры своих отношений. Замкнутый от природы, Филипп увеличивал свою обособленность сознанием своей красоты; отчуждённость, к стоянию особняком приводила и мысль о том, что судьба обошлась с ним не слишком милостиво и в этой жизни он чего-то недополучил; он отгораживался от других своей бедностью и своей гордостью. Он никогда не любил по-настоящему — и требовалось сильное пламя, чтобы растопить лёд настороженности и недоверия. Оно взметнулось и, снеся всё второстепенное, нанесённое, обнажило вечную готовность молодости любить, постоянную потребность сильных натур в сильных чувствах, распахнутость чистого сердца навстречу такому же. Он делал это с субботы, он ломал преграды, переступал границы, шёл наперекор предрассудкам и косности — и фортуна одаривала его соответственно, выкладывая сокровища, о которых он, может быть, и не мечтал, не зная, лишь догадываясь об их существовании. Из этого бунта, из этого поиска, изначально бесцельного, но принявшего впоследствии определённую направленность, он выходил с приобретениями и облагораживал, совершенствовал, возносил — и себя, и Марио, и свои расчёты с фатумом.
Марио был открыт по натуре и позлащён благополучием и счастливым детством — это способствовало лёгкости восприятия и преходящести чувств, частой смене их объектов. Кипучая энергия, вечная занятость, вечная нехватка времени и страсть к познанию, никогда не удовлетворяемая из-за наличия кучи дел, не терпящих отлагательства, делали менее значимой очередную любовную историю. Он споткнулся на Филиппе — тем более кардинально, чем более красив тот был, тем более неожиданнее, чем более случайно они встретились. И Марио, так же, как Филипп, спрашивал себя в ноябре и перед Новым годом, что же он ищет, к чему взывает, что кроется за прекрасным фасадом, за глубиной дивных серых очей, спрашивал — и не находил ответа. Он не умалял личность Филиппа — он не мог видеть того, что и сам Филипп ещё в себе не вскрыл. Отношения между ними были преимущественно материально-бытовыми, а Марио ждал другой игры, другого качества и не знал, дождётся ли, не к пустому ли месту он несёт свою любовь. Нужны были ссора, оскорбления, разлука, чтобы на новом витке спирали, сбросив негатив, открылась сущность. Марио был упоён и отдался со свойственными себе порывистостью и стремительностью любви, ответу, взаимности, красоте, весне жизни и года, благодаря небо ещё и за то, что Филипп его понимает, не сводит всё к примитиву, к одному сексу. Да, это ответ на вопрос, что таится в глубине души, это призыв к дальнейшему поиску и открытиям, это блаженство исследования и обозрения всех богатств того, кого любишь, это счастье, потому что и в тебе нашли не только тело.