Заехав за фото, Филипп обнаружил в квартире Александра Дмитриевича: отсутствие сына дома вчера вечером означало продолжение крутых перемен, отец решил насладиться ими, ничего не пропустив, и, позвонив утром на работу, сослался начальству на фиктивную головную боль.
— Папусик, подробности по возвращении. — Филипп вытащил из ящика письменного стола свои фотографии и исчез так же стремительно, как и появился.
— Ну-ну, в добрый час, — пробормотал Александр Дмитриевич и начал обдумывать дебют очередной свары со своей второй половиной; нечего и говорить, что настроение его оставалось неизменно приподнятым ещё с субботы.
Валерий Вениаминович встретил Филиппа приветливо: несомненно, всё у него с Марио было обговорено заранее.
— Племя младое, но знакомое…
— Вот, привёл высококвалифицированное пополнение. Представлять вас друг другу, разумеется, излишне.
— Верно. «;» не забыл?
— Коэффициент прочности сварного шва.
— Вот и собеседование прошёл, — подытожил Марио.
— И кем мне светлую голову назначать?
— Менеджером по профильным активам.
— Узнаю сыночка: как всегда, обтекаемо для многовариантности.
«Ну и устроит этот Филипп Джанлуке войну. Интересно, скоро ли они после перемирия споются? Впрочем, с Марио беспокоиться нечего: он прирождённый дипломат, всех умиротворит», — Валерий Вениаминович давно принял ориентацию сына как неизбежное и смотрел на неё с философским спокойствием.
— Фотографии принёс?
— Так точно. И трудовую.
— Отлично. Открываю досье. — Валерий Вениаминович вносил в бумаги соответствующие записи. — Зарплату какую положить?
— Десять рублей, — брякнул Филипп не думая.
— Начнём с двадцати пяти, учитывая вуз.
После выполненных формальностей Филипп, мило распрощавшись со своим главным шефом, спускался по лестнице с непосредственным.
— Слушай, а отец знает?
— Догадывается, — усмехнулся Марио, — учитывая, что с понедельника, как с дачи вернулся, видит, что я цвету и сияю.
— И ничего?
— Не. — Марио слегка оживился: — Знаешь, Чайковский, пока с ориентацией не определился, был в музыке подмастерьем, простым ремесленником. А как определился, всё гениальное и создал: реализация его раскрепостила и на свободу вырвался ранее крепко спавший талант.
— Смотри, а я и не знал, — удивился Филипп.
— Вот. Ну, отец, наверное, тоже посчитал, что мне лучше оставаться самим собой и делать что нравится. Не сделал бы — киснул бы и чах, болтался бы по пивнушкам, одалживался бы на кабаки, на потаскушек. А так работаю, бегаю, пользу приношу — и делу, и ему на благо. А ты не устал сегодня бегать?
— Ни капельки. Да, и потом, надо потренироваться на будущее.
— Но перегружаться в любом случае не стоит. Потихоньку, ничего через силу: что не в радость идёт, как правило, ничего хорошего не приносит. График свободный, подъём, перерыв по желанию.
— Остались только координаты.
— Да, и ключи.
— Кстати, в однушках и двушках замки менять?
— Не стоит, бывшие хозяева сдали по три комплекта. В общем, так: сейчас я тебя отвожу домой, на часик исчезаю по делам и потом объявляюсь с ключами и адресами. И имей в виду: если около тебя, у знакомых, у родителей на работе всплывёт чьё-то желание купли-продажи-аренды недвижимости…
— Сразу гоню информацию по телефону без шифровки.
— Лады. Пончиками загружаемся?
— Только если ты не выйдешь из машины. Дай мне хотя бы раз заплатить!
— Принято, разоряйся!
Филипп вышел из машины и вернулся через пару минут с пакетом горячих пончиков. Снова устроившись на сиденье, он любовно посмотрел на Марио:
— Самый лучший на свете!
— Ты про пончик?
Оставшись дома, Александр Дмитриевич получил стратегический перевес над супругой, выведав у вернувшегося Филиппа последние новости. За три дня, прошедших со столь печальных для Надежды Антоновны сыновних откровений, муж, пользуясь тем, что Филипп постоянно пропадал и на работе, и на даче у Марио, щедро поливал жену то автоматными очередями, то прицельным бомбометанием; предпочтение всё же отдавалось ядовитым стрелам. Сложенное с ядом, вырабатываемым матерью лично, — для Марио, для мужа, за Филиппа, за себя — общее количество отравы быстро превысило не только разумные нормы, но и предельно допустимую концентрацию. Хотя о деньгах ещё не было сказано ни слова, все трое понимали, что Марио Филиппа обеспечит — это не подлежало сомнению, это само собой разумелось; принимая во внимание бедственное положение семьи, это можно было счесть удачей, прекрасным, великолепным — счесть и молиться на Марио. Конечно, это сознавала и Надежда Антоновна, но столь вожделённая для всех защищённость от невзгод и превратностей судьбы её не устраивала, потому что намеревалась наполнить дом не из того источника. «Дом ли? — задавалась вопросом мать. — Филипп огрызается, не откровенничает, болтает преимущественно с отцом — я потеряю своего мальчика, и он, пройдя двойную обработку — и этого скорпиона, и того извращенца, — совсем перестанет быть тихим и домашним. Александр подговорит его уйти из дому, Марио вовлечёт в преступные связи и изуверские оргии — и Филипп забудет свою мамочку, будет заботиться только о своём кармане и сомнительных удовольствиях. Разве того я желала? Я хотела для него выгодного союза, достойной девушки, приличной жизни — и вместо этого получила жуткий „гражданский брак“. А как радуется эта дрянь! Определённо что-то замыслил. Урвать от сыновнего благополучия себе на пузо. Боюсь, что не одно немецкое пиво у него на уме». Напряжённость росла: видя радость мужа, Надежда Антоновна терзалась острее; видя её мучения, Александр Дмитриевич всё более воодушевлялся и злорадствовал; замечая его неуместную оживлённость и выслушивая гадости, жена страдала ещё мучительнее — и обвиняла без разбору всех подряд. Хуже всего было то, что она не знала, что сделает Филипп и какой очередной сюрприз ей преподнесёт, а мерзейших гостинцев у Марио могло быть заготовлено достаточно. Итак, Александр Дмитриевич ликовал, но, блюдя приличия и выдержанность, гасил в себе алчность и корысть и о материальном поощрении не заикался. Марио приедет через часок — там видно будет.