Часть XI. Глава 5. РАПОРТ
Проводив Марио, Филипп вернулся в квартиру. Отец всё ещё возился на кухне, решив перед чаем заправиться бутербродом. Вознамерившись повторить перед ним концовку свидания, Филипп тоже поставил сумки под стол. О матери он почти не думал — вернее, отмечал, что обстоятельства складываются ей наперекор, и находил в этом какое-то удовлетворение. Он был не на её стороне — и в этом была виновата она: никто не неволил её в её выборе; он осознанно противопоставлял ей себя, а заодно и отца; он примыкал к тому, что его поощряло, тем более потому, что был убеждён в своей правоте; он смутно подозревал мать в том, что ею, помимо ревности, руководит пошлое, тривиальное желание быть как все, жить как все, стать как все и ничем не отличаться от других, делая исключение только для излишков благополучия и обеспеченности. Боязнь общественного мнения, огласки, осуждения его смешила, потому что сам он её в себе поборол — и он смотрел на мать свысока, презирая её за невозможность и нежелание подняться над суетой мелкого мирка и ограниченностью рутины повседневщины.
— Тебе комнатной температуры или кипяточку подлить?
— Не надо кипяток: на улице практически лето.
— А, хорошо, я тут как раз лимончик настругал.
— В самый раз. Представляешь: Марио, прощаясь, узрел во дворе маман — пришлось мне его спасать, выводить через парадный подъезд.
Несомненно, пример Марио был заразителен: отец тоже записался в артисты и выплыл из кухни с чаем, когда услышал стук отворявшейся двери.
— Страшилищем для всех стала Антоновна. Ну и тупость — рубить сук, на котором сидишь. Разве что на диету собирается сесть…
— Нет худа без добра: сбросит килограммов пять без аэробики.
Отец поставил чашки и блюдце с лимоном и сел за стол напротив сына.
— Ну что, ввёл тебя Марио в курс дела?
— Как видишь. Здесь ключи…
Продолжить Филипп не смог: мать влетела в столовую злой фурией, растерялась, не увидев в комнате никого, кроме отца с сыном, и выпалила, на ходу подстраиваясь под нежданные обстоятельства:
— Ну, где этот извращенец?
Закрытие длинной вереницы журналов под конец учебного года, двухчасовое стояние в очереди за колбасой и сыром и жара на улице, наложенные на повторившееся непоявление Филиппа дома в ночь со вторника на среду, благодушию не способствовали; стоявшая во дворе распрекрасная машина, несомненно, принадлежавшая Марио (Филипп не раз подробно описывал её со дня Светиной свадьбы), — чужое богатство и прямо вытекающее из него падение сына, утомительный подъём по крутой лестнице и нелестные отзывы родных о мозгах и фигуре жены и матери сделали своё дело: в Надежде Антоновне кипело раздражение. Поднимаясь домой и отдуваясь через каждые пять ступенек, она не думала ссориться с Марио: скандалить, оскорблять, выгонять было неприлично, недостойно и глупо; защищать великовозрастного сына, вымахавшего на полголовы выше матери, тоже было смешно. Она решила наказать негодника позорнее: бросить уничтожающие взгляды, несколько ядовитых реплик и гордо удалиться в спальню, показав, что общения с нею Марио не заслужил, что она сама не желает с ним разговаривать и даже находиться в одной комнате. Но заготовки не пригодились, ненужное оружие бряцало впустую и отягощало тело и душу — Надежда Антоновна просто сбрасывала непригодившиеся доспехи.