После её вопроса Александр Дмитриевич старательно разыграл удивление, вскинув брови:
— Это о ком?
Сын пожал плечами:
— Понятия не имею, — и продолжил прерванное: — На конвертах адреса…
— Не притворяйся! — снова прервала мать. — Я о Марио говорю, я видела его машину.
— Сразу бы и сказала, а то «извращенец», — Филипп отвечал холодно, досадуя на не к месту вклинившееся. — Марио не желает с тобой водиться и ушёл через парадный подъезд.
— А, испугался, развратник!
Филипп вскинул брови вслед за отцом:
— Как же, испугался! Просто не хочет связываться: базарные разборки не его стиль.
Отец с удовлетворением отметил, что теперь и сын регулярно ставит мать на место. Надежду Антоновну он решил на время оставить в покое; успехи Филиппа его занимали гораздо больше.
— И много всего квартир?
— Вот общий список. Двадцать две.
— Неплохо.
— Наверное, есть ещё и те, в которых ремонт вообще не требуется: некоторые перед продажей приводят в порядок.
Здесь голову Надежды Антоновны посетил ещё один вопрос, требующий немедленного ответа:
— Ты почему не на работе?
— Нет, это невозможно, — вспыхнул Филипп.
— Просто пиявка, — подтвердил отец.
— Эт ты о ком? — докончили мужчины хором.
— О тебе, разумеется. — Надежда Антоновна продолжала смотреть на сына и не сочла нужным повернуть голову в сторону мужа, давая ему характеристику: — С тебя-то что спрашивать: такой же хлам, как и институт.
— Хлам — это то, когда мозги не соображают, а с работы я ушёл.
«Очаровательно, — расшифровывал Александр Дмитриевич. — Значит, я с мозгами, а понятие „хлам“ можно отнести к эвглене зелёной. Лёгкий намёк, но прозрачный — изысканно. Молодец, сынок!»
— Как это «ушёл»?
— Ногами.
— Что значит «ушёл»? Тебя же ни сократить, ни уволить права не имели, и тебе по собственному желанию нельзя: ты молодой специалист.
— Пустые формальности. Всё можно, было бы желание…
— Какое желание? Что ты теперь будешь делать без работы? Тебя не возьмут никуда: за тебя же три тысячи надо платить. На Марио надеешься, да, на этого негодяя? Он один раз уже с тобой обошёлся… Жалко, что упёрся: я бы ему всё высказала, — и Надежда Антоновна выдала проникновенный монолог, если по таланту и уступавший, то по накалу страстей явно превосходивший исповеди Чацкого, Онегина и Печорина, вместе взятые.
— Высказала? Слава богу, теперь отдышись.
Мать притихла, почувствовав облегчение: хотя бы заочно, но она рассчиталась с Марио.
— Могла бы не утруждать себя изливанием пустых обвинений, если бы дослушала до конца. Я ушёл на другую работу — только и всего.
— На другую? В кооператив, да? Хороша работа, где всё вилами на воде писано. Интересно, что ты там будешь делать?
— То же, что и раньше, — ремонт, только пока в многоэтажках.
— Что это тебя понизили? Не так удовлетворил?
— Делаю то, что не терпит отлагательства. Закончу — перейду. Работы везде полно.
— А зарплата у тебя какая?
— Двадцать пять рублей.
— Двадцать пять? Двадцать пять? Это же в пять раз меньше, чем в конторе!
— Какая же ты дура, прости господи… — отец решил, что при нынешнем настроении Филиппа может перейти на открытый текст, и не ошибся: сын даже не поморщился. — Оставь разъяснения: всё равно не дойдёт. Давай лучше про состоявшееся.
— Вот тетрадь и ручка — для счётов и расчётов.
— Даже тетрадь с ручкой, чтоб ни копейки на издержки… Что мне в Марио нравится, так это внимание к мелочам.
— Во-во, он и официантов выдрессировал, чтоб обращались по имени-отчеству, запомнили любимые блюда и гнулись в поклонах так же, как перед ним… И смотри, какой калькулятор дал: без батарейки, на фотоэлементах, практически вечный.
— Здорово! И тоненький такой! И даже здесь берёт, хоть от окна и не прямой свет. Загранка, фирма! Носи на здоровье!
— Считай на здоровье! — рассмеявшись, исправил Филипп. — Марио ещё предложил денька три или недельку дома посидеть для роздыху от СМУ, но я решил завтра начать: чего взаперти сидеть.
— Правильно. В такую жару…
— А лоботрясы в такую жару дома сидят! — Надежда Антоновна кинула на мужа уничтожающий взгляд. — Что радуетесь, олухи? На тебя ответственность повесили, все шишки на тебя посыплются, если чего недосмотришь. Марио теперь, небось, подвозить тебя не будет — окажешься у него на побегушках. Блестящая карьера!