— Не волнуйся, бегать не буду, — матери досталась эта реплика, причём Филипп не повернул к ней голову — подчеркнул, что разговаривает с отцом и если отвлекается на пару секунд, то лишь для того, чтобы избавить себя от нудных допросов. Продолжение, тем не менее, предназначалось обоим: — Это на такси, это подъёмные.
Филипп вытащил из карманов преференции недавних договоров; глаза отца сверкнули и послали жене взгляд, исполненный глубочайшего соболезнования:
— Поняла, зелёная?
— Как упоительны в России вечера… а также дни и ночи. — Филипп улыбнулся и блаженно вытянулся на стуле. — О, па, я до твоих тапочек добрался.
— Не бодайся. Давай лучше я пересчитаю… «водокачку», — прогнусавил отец, вспомнив всенародно любимые кадры. — Так денежка быстрее копится. Раз, два… Ага, тысяча здесь и тысяча здесь — в четыре раза больше, чем в начале славных дел. Отменно! Бей пять! Или пядь?
— Пальцев пять, всего с ладонью — пядь. Всё годится. — И Филипп с отцом хлопнули по рукам.
Надежда Антоновна опустила голову. Конечно, в глубине души она понимала, что во многом обвиняла Марио зря, но гордость мешала ей подойти к Филиппу, потрепать его по волосам и бросить что-то примиряющее типа «Чёрт с вами. Продолжайте, если нравится». Между тем она сознавала и то, что мириться всё-таки придётся и чем скорее, тем лучше: неизвестно, как далеко могло зайти противостояние. Мать пыталась измерить глубину пропасти, пролегающей между ней и отцом с сыном, пыталась определить, готов ли сам Филипп пойти на перемирие. Он так далёк от этого, он весь во власти своей страсти, своих амбиций и новых ощущений, он не обращает внимания на размолвки, не тяготится ими — скорее, даже забавляется, пробует на прочность, играет. Нет, нельзя предлагать мир первой: они поймут, что она проиграла и расписалась в поражении, а Александр и вообще сядет ей на голову. Или всё же пойти? Филипп сейчас в прекрасном настроении, не будет обижать так любящую его мамочку. Только действовать надо так — слегка, невзначай. И Надежда Антоновна подошла к сыну и потрепала его по волосам:
— Ладно уж… Раз устраивает…
— О женщины! — вздохнул Филипп. — Ты бы хоть сделала это не сразу после того, как деньги увидела…
— Как ты не понимаешь: маме мало одной кофточки и естественная алчность заставила её забыть о благоразумии.
— Ах вы мерзавцы! — Надежда Антоновна относилась к женщинам, которые в трудные минуты ударяются не в слёзы, а в крик. — Я вам делаю одолжение, готова закрыть глаза на ваши гадости, не обращать внимания на ваши пакости: сами рано или поздно прозреете, поймёте и бросите ими заниматься — а вы о чём?!
— Но мама! Ты так «не обращаешь внимания», что только об этом и говоришь…
— У матери гормональная перестройка, она сексуально озабочена: климакс или кризис среднего возраста.
— Нет, это просто непостижимо, как вы всё ставите с ног на голову! Чья бы корова мычала о гормонах!..
— Ура! Значит, не будешь отслеживать меня с биноклем в руках — завтра же обзаведусь чем-нибудь в три раза худее тебя.
— Ах, «чем-нибудь»! Ах, «худее»! Людей не смеши: кто с тобой связываться будет…
— А что, папа с girlfriend — это интересно, — среагировал Филипп. — И насчёт чужой корысти ты ошибаешься: папа выберет себе подружку из института, а там все с высшим образованием, преимущественно с духовными запросами и не так падки на бабки, как глупая лимита из провинции: та изначально по кабакам жирных клиентов отлавливает.
— Да, это раньше деревенские к станку вставали — в Москве, которая слезам не верит, и прочих мегаполисах.
Конечно, никакой любовницей Александр Дмитриевич обзаводиться не собирался, потому что терпеть не мог женщин вообще и если изредка о них и помышлял, то как о разовом проходном номере, по какой-то причине прямо плывущем в руки; более обременительное его никак не устраивало.
— Так, да? К вам со всей душой, а вы про разврат! С кем поведёшься, от того и наберёшься!
— Мама, может, ты и с душой, но абсолютно не к месту.
— Не к месту? Мать не к месту? Что бы вы без меня делали? Носишься с ними, нянчишься, кормишь, поишь десятилетиями — и вот награда! Я вас сегодня без обеда оставлю — совсем по-другому запоёте!
— Шантаж не пройдёт: к счастью, у нас есть Марио. Папахен, принимай! — И Филипп вытащил из-под стола две увесистых сумки.