Филипп пил чай, поглядывая на своё отражение на экране выключенного телевизора, и считал, что он прекрасно устроился. Он был горд своей работой, своей востребованностью и любовью Марио; он испытывал лёгкое недоумение, когда вспоминал, как отвергал его чувства, не задумываясь о том, что Марио прекрасно разбирается в том, что нужно Филиппу в постели, — лучше, чем Лиля и прочие представительницы прекрасного пола. Удовольствия, предлагаемые женщинами, казались ему теперь пресными, будничными, примитивными. Помимо острых ощущений, с Марио Филипп реализовывал и свою тягу к тому, чтобы с ним возились, чтобы им восхищались, чтобы его упекали и ублажали, чтобы ему пели дифирамбы. Пассивность, заложенная в нём, эта часть лени отца, доставшаяся ему по наследству и отнесённая к интиму, взывала к опыту и природной агрессивности Марио. Марио, сильный по натуре, по потенции и просто физически, несмотря на кажущуюся хрупкость форм, вертел Филиппа как пёрышко — легко, играючи и вместе с тем бережно, нежно. Филипп с радостью предавался уверенности его рук и неистощимой фантазии, необходимой, если природа сводила секс к таким простым отправлениям. Филипп покорялся — и царил в этом.
Филипп был уверен в том, что любит, и, убеждённый в этом, не испытывал потребности в анализе ситуации, в как бы осмотре её со стороны — изучениями такого рода он не занимался никогда. Он любит, он любим, он счастлив, он осчастливливает — чего ещё надобно?
Дела Марио складывались не хуже: он вполне разгадал характер Филиппа, его сильные и слабые стороны и использовал и те, и другие. Он лишил Филиппа свободного времени, заполняя его посулами и постепенно переводя их в реальное выражение. Он учил его водить машину — это заставляло Филиппа думать о том, что собственная тачка, предмет его вожделений, скоро появится в его экипировке — следовательно, надо было оформлять права. Марио внушал всем, с кем контактировал, что Филипп — величина и кладезь достоинств, он возил его на шашлыки к Евгению, по ресторанам, барам — и Филипп был принят везде с должным уважением. Марио рассказывал Филиппу об Италии и туманно намекал, что постарается показать ему рассказанное уже в этом году, даже летом, если обстоятельства сложатся удачно. Работа, водительские права, кабаки, вечеринки, загранпаспорт — всё это отнимало время, силы, уводило от мыслей, если они имелись, но опустошение было, так сказать, положительным — Филипп принимал его с радостью, а Марио оставался хозяином зачищенной территории.
Марио обладал придирчивым взглядом и таким же вкусом. Он терпеть не мог людей, но избранными восхищался, прощал им многое и считал, что это обязаны делать и другие; он много читал, но возвращался, за редким исключением, к русской классике, французам ХIХ века и Данте; в целом он не любил кино, но два-три десятка фильмов мог пересматривать несколько раз; он обожал музыку, но из диско и хард-рока принимал по чуть-чуть, из советской эстрады и классики немного больше, а самый широкий простор оставлял для итальянцев, начиная с шестидесятых. То же происходило и в быту: равнодушный к анекдотам, Марио с удовольствием пересказывал особо понравившиеся; в его возможностях было позволить себе любые рестораны и бары, но Марио ограничивался полюбившейся кавказской кухней и парой-тройкой заведений меньшего масштаба; не особо интересующийся одеждой и ювелирными украшениями, он часто одевал и носил почему-то приглянувшееся. В отношениях с парнями Марио придерживался примерно того же: человек должен был поразить его с первого взгляда; если этого не случалось, Марио оставался холоден как лёд и не очаровывался ни на минуту, как делает это иной при виде каждой юбки (или каждых брюк), а так как красавцы в любое время на дворе встречаются, увы, очень редко, то Марио сверх меры дорожил такими из ряда вон выходящими личностями, как Джанлука и Филипп. Его пыл умеривало лишь то, что он знал конечность всякой любви и не пролагал ни с тем, ни с другим особо длинных дорог и далеко идущих, просчитанных на десятилетия вперёд планов. Однако это соображение имело, в свою очередь, и обратный эффект: Марио ощущал в себе потребность постоянно кого-то любить, кем-то пленяться, перед кем-то преклоняться и кого-то добиваться — и он желал и от своей натуры, и от ума и красоты Филиппа долгого, избавленного от возможности пресыщения и охлаждения влечения. Оно не могло быть вечным — пусть же оно станет самым сильным и растянется на обольстительные, восхищающие, великолепно прожитые годы. Свобода и право на временный отход, но с неизменной потребностью Филиппа в его, Марио, коврижках, комплименты, фимиам и частое воспевание достоинств любимого (кто сказал, что только женщина любит ушами?), секс, комфорт, сюрпризы, в конце концов, привычка — Марио строил любовь Филиппа к себе на этих столпах и в общем был прав.