Конечно, в возможности близости с Маргаритой Филипп видел для себя прежде всего ещё одну ступеньку своей успешности, ещё один подъём, приближающий его к уровню городского «высшего света» (Филиппа иногда немного уязвляло поведение Марио, не помышлявшего о самоутверждении такого плана: в любви Марио всегда действовал, сообразуясь исключительно с чувствами и не принимая в расчёт социальную иерархию и тому подобные бонусы). Впрочем, если бы Маргарита была дурнушкой, Филипп не обратил бы на неё ни малейшего внимания, но она была красоткой — и, идя за некогда прельстившим, Филипп реализовывал себя и как мужчина — соблазнитель, покоритель, обольститель и просто желающий — во-вторых, и как личность — во-первых. Секс без обязательств, запрашиваемых молоденькой, восторженной, влюблённой и ни в чём не разбирающейся Мариной, секс без любви, без верности, без необходимости устройства каких-то бытовых условий, секс без опаски, без оглядки, без необходимости всё время быть начеку, чтобы ненароком не зазеваться и не вляпаться, секс взыскательный, когда дающий берёт столько же, сколько предоставляет сам, секс в часы, выбранные тобою, отношения, которые можно прекратить когда угодно без каких бы то ни было объяснений, без самой нужды в них, секс-развлечение, секс-отход, секс-сброс — почему бы нет? И сам Марио немало способствовал такому подходу, вбросив мысль о Маргарите в тот момент, когда Филипп был насыщен только что состоявшимися постельными сражениями. Марио фактически поставил тарелку с едой перед недавно отобедавшим — отправляясь с этой исходной позиции, принимая во внимание любовь Филиппа к Марио, его влечение к Маргарите становилось более рассудочным, немного плотским и в основном — развлекательным.
— Как ты неразборчив! — улыбнулся Филипп. — Не мог предложить мне сразу Антонину Витальевну…
— А что? — рассмеялся Марио. — Наверное, когда Вадим подминает такие телеса, он чувствует себя по меньшей мере Александром Македонским… — Филипп весело заржал в ответ. — Но я его не жалую.
— Вадима или Александра?
— И того, и другого. Вот Александр Дмитриевич — совсем иное, такое чудо на свет произвёл… И всё же… смотри, как тонко получается: прийти к Моркошке, влезть в огород Евгения со своей моркошкой. Так пикантно… Я бы из-за одного образа дерзнул…
— Ха! Ничего себе: сентиментальная прогулка… в огород. Да, образы занимательные. Ты просто искуситель…
Когда в постели Марио прижимался щекой к щеке Филиппа, когда его рука захлёстывала драгоценное смуглое плечо, а пальцы вцеплялись в него, когда другая рука скользила по спине и потом сжимала её так же судорожно, в самые кульминационные моменты секса Марио был беззащитен и слаб как ребёнок, из него можно было выбить что угодно. Не зная наверняка, просто угадывая, ощущая это интуитивно, Филипп, опять-таки интуитивно, отстранялся от этого, беспечно кидаясь за своим собственным наслаждением. Позже, отходя и на время хладея, Марио понимал, что Филипп его не использует, хотя и мог бы, и, как бы благодаря, открывал приятелю новые просторы и расстилал перед ним неизведанные доселе поля. Между «никогда никому не отдам» и «ступай, ты видишь: я не держу» лежала минута, и ни в эту минуту, ни в минуту до, ни в минуту после Марио не лгал ни себе, ни Филиппу. Он даже не удивлялся быстроте смены мотивов и действовал по наитию, просто в момент, когда развязывался язык. Не забывая о «разгадывать», «увлекать сильнее», «связывать прочнее», «захороводить», «задаривать», «лишать свободного времени» — всех пунктах своих недавних построений, в глубине души Марио был уверен, что не это определит и оптимально расположит его и Филиппа в угодных ему, Марио, конфигурациях. Да, он учитывал это, но был фаталистом, помнил о неисповедимости путей господних и брал то, что ему давалось, пока это давалось, пока имелось желание брать.
К Маргарите парни отправились дня через два-три после вышеприведённых разговоров и соображений. Королева бандитов встретила их приветливо и шутливо осведомилась:
— Марио, надеюсь, ты явился в мастерскую, не храня в голове жутких замыслов сманить моих работниц в свою империю?
— Ну что вы, Маргарита Борисовна, ваше процветание — часть моего. Зачем же мне себя обрезать?
— А, так ты только из прагматичных соображений. Я-то думала — из тёплых побуждений…
— У нас широкая палитра — мы явим вам и любознательность, и практичность, и самую горячую симпатию. Но, так как я прежде всего циник, то середину заберу себе, а начало и конец оставлю Филиппу. Позволите воспользоваться вашим телефоном?