— Или кто-то кому-то что-то наврёт, — докончила Маргарита. — Так какая у тебя программа моего развлечения?
— От кино, кафе и прогулки до чего угодно на ваше усмотрение.
— Ага. А ты не забыл, что я ленива? В кино комары, в кафе шум, на улице жарко — лучше остаться здесь при кондиционере за бутылкой шампанского.
— Идеально. Вам остаётся только сказать, где бутылка и фужеры.
— Фужеров нет — обойдёмся стаканами, а шампанское в холодильнике.
— Храните на чей-то день рождения?
— Угадал.
Намерения Маргариты были высказаны ясно; Филипп перестал опасаться за исход вечера, но голову ему кружил не столько дурман предстоящего, сколько то чувство, которое он испытал, сев в первый раз в машину Марио, — вера в то, что едешь к лучшему. К этой вере примешивалось лишь удивление от того, как легко несколькими фразами Марио мог пролагать желанные пути.
Уделив для приличия пять минут пустой болтовне, Филипп решил взять быка за рога:
— Маргарита Борисовна, а вы меня не боитесь?
— А чем ты так страшен?
— Вдруг я под лёгким градусом обнаглею и полезу…
— А, ты будешь действовать, как конкистадор в Латинской Америке. Чрезвычайно интересно понаблюдать: обожаю средневековье…
Однако интересы Маргариты не ограничивались деяниями давно минувших дней, и в перерыве между трудами праведными она решила получить ответ на вопрос, занимавший её едва ли не более постельных изысканий:
— Скажи, только честно: вы с Марио любовники? — Филиппа гладили по голове, призывая не врать — как бы в благодарность за ласку; интонации Маргариты были вкрадчивы, но не назойливы — это должно было убедить Филиппа в том, что его спрашивают не из простого любопытства.
— А почему вас это интересует?
— Ну… если наша сегодняшняя постель… впрочем, это только диван… была бы простым желанием, идущим от моей очарованности тобою, и мщением Евгению за его шатания, это было бы так банально, мелко и плоско…
— Что же, парень, который знает другого, чем-то отличается от ориентированных однозначно?
— Конечно, причём в лучшую сторону.
— Любопытно, чем же?
— Как же «чем» — возвышенностью чувства, исключающего и с той, и с другой сторон мечты о фиолетовых штампах в паспортах и помыслы о кастрюльках, сковородках, вениках и вечно орущем сопливом приплоде.
— Ну да, в этом есть рациональное зерно. А если бы вы узнали, что я, например, продался, ваши восторги умерились бы?
— Нет, я это исключаю. Ты слишком красив, ты не можешь продаться — ты себя можешь подарить или… тебя надо завоевать. В конце концов, ты можешь просто влюбиться.
— Самое естественное и истинное пришло вам в голову в самом конце. Ну да, конечно, мы любовники. Впрочем, это не исключает того, что Марио мне здорово помогает. Хотя бы журналами, которые меня значительно разгружают. Да вы, наверное, видели, кое-что я использовал в вашем строительстве. И, само собой, деньгами, обеспечением…
— И поставкой скучающих дамочек! — захохотала Маргарита.
«Как она всё-таки похожа на Лилю! И не только внешностью!» — подумал Филипп.
— А, так вы от скуки, а я-то думал…
— А, так ты в перерыве — как раз то, на что надеялась…
Вышедшая замуж очень рано, Маргарита практически всю свою жизнь провела под крышей своего дома и под крылом Евгения, по-монашески консервируясь в своём затворничестве и прямо вытекающем из него целомудрии. Её смех походил на улыбку, а хохот — на смех, во всём остальном тоже прослеживалась умеренность. Возможно, она была заложена в Маргариту природой, избавившей её от жадного взгляда; возможно, отсутствие алчности во взоре проистекало от изобилия в доме и удовлетворения любых прихотей, предоставления желаемого по первому требованию; возможно, некоторая аскетичность в поведении культивировалась в противовес достатку и широте позволенного во всём остальном, как бы частично компенсируя зло, регулярно выбрасываемое в массы наркотрафиком Евгения. Как бы то ни было, ровность характера и узость круга общения избавили Маргариту от бремени нечаянно посетившей душу влюблённости в кого-нибудь. Смотря на друзей мужа и его подручных, женщина недоумевала, каким образом большинство из них обзавелось жёнами, если самыми явными достоинствами первых были выпирающие животы, а вторых — непробиваемые низкие лбы, за которыми едва можно было насчитать пару извилин. «Может быть, лет двадцать назад они и были чуточку приятнее, — думала Маргарита, — но всё равно, за них вышли замуж, чтобы иметь детей и возможность не работать. Или деньги просто выдали за деньги. И, потом, на каждый горшок своя крышка: толстые зады повенчаны с жирными пузами, только пустые глупые бабы могут жить семьёй с тупыми громилами из бывших боксёров — пропорции соблюдены, пусть поступают, как вздумается, и сами разбираются со своими ощущениями, когда ложатся в постель с этими уродцами. А я могу считать, как мне вздумается, и полагаю, что никто из их мужей и в подмётки не годится ни Тихонову, ни Лановому, ни Боярскому, ни прекрасному итальянцу Риккардо Фольи, ни даже Томасу Андерсу. Наверное, я излишне капризна — ну и что? На их месте я вообще бы не вышла замуж: как можно питаться тухлятиной с помойки, пусть ты и очень голодна? А всё страх умереть от голода, не нажраться, остаться на бобах, быть не как все — ну и пошлые твари всё это отребье!» И Маргарита садилась за стол в своей шикарной столовой перед скромной чашкой бульона, увеличивала Лоле жалованье, подкармливала колбасой бездомных собак и регулярно посещала церковь — не реже, чем объезжала комиссионки и валютки. В церкви она невнимательно слушала службу и, ставя свечи, просила деву Марию, чтобы на наркотики Евгения подсаживались только преступники, отъявленные подонки и те, которых господь и сам планировал наказать за их собственные или родительские грехи. В бога она верила просто, скорее обиходно, чем по истой убеждённости, в анализ своей веры не вдавалась и, возвращаясь домой, думала о том, когда увидит красавцев Марио и Филиппа. В мечтах она разыгрывала лёгкие романы то с одним, то с другим, но при встречах не выдавала себя ни словом, ни взглядом, ни жестом — более понимая эфемерность иллюзий, нежели опасаясь возможности подозрений мужа. Конечно, многие мужчины алчно клацали зубами на хорошенькую Марго, но непререкаемые добродетели, незапятнанная репутация и грозный муж — тем более пугающий, чем благодушнее и миролюбивее был его облик, — давили эти помыслы уже в зародыше — и Маргарита была избавлена от докуки ретивых поклонников. Таким образом, задабривание, задаривание высшего произвола и заигрывание с ним составляли основную часть духовной жизни Маргариты; взрослый сын был пристроен и не требовал постоянных забот; Марио и Филипп входили в сферу отношений и интересов легко, по касательной — Маргарита могла бы пребывать в подобии флирта, кокетничая с небесным, достаточно долго, особенно после того, как догадалась о том, что ныне Марио близок с Филиппом. Но настал день и пробил час, Марио изящно, но определённо втолкнул Филиппа в её постель — и Маргарита взяла то, что ей преподнесли на блюдечке, одобрив и пособничество одного, и реализацию другого. Особенно радовалась она тому, что Филипп был не серой личностью и банальным гетеросексуалом, а красавцем, сделавшим правильный выбор в своей личной жизни. Ничего далеко идущего Маргарита не предполагала — ей было достаточно того, что она отметилась в отношениях двух прелестников, войдя в их сожительство. «Одного вечера мне хватит, а рушить их союз постоянным встреванием — святотатство. Спасибо за подарок — и будьте счастливы!»