Часть XII. Глава 2. НАДЕЖДА АНТОНОВНА НЕ СДАЁТСЯ
Филипп легко принимал небольшие перестановки, и такая мелочь, как перемена собеседника и слушателя в вечерних разговорах, его нисколько не тревожила. Подумав немного, он пришёл к выводу, что даже остаётся в выигрыше: Александр Дмитриевич был менее снабжён негласной, закулисной информацией, чем Марио, но, поглощая огромное количество газетных и телевизионных новостей и сводя их с положением дел на работе, на улице и в других умах — в общем, вовне, в целом правильно оценивал ситуацию — с ним можно было говорить на политические и экономические темы; он был умён и начитан — с ним можно было обсуждать литературу, религию и философию; его аналитический ум был вооружён полувековым житейским опытом, скептицизмом, цинизмом, эгоизмом и паразитизмом — с ним можно было вести диспуты о роли и участи двуногих на земле, катастрофических прогнозах и тщете всего сущего; от него можно было получить дельный совет; в его компании можно было приятно расслабиться; наконец, с ним можно было болтать на фривольные окололюбовные темы, не заботясь о собственном лексиконе. Всего этого не могла дать Филиппу Надежда Антоновна — любящая, лелеющая, скорее добрая, чем злая, но излишне приземлённая. Уют, кормёжка и ухоженность, получаемые сыном от матери, после прикидок насчёт домработницы и сливок, снимаемых Филиппом в барах, ресторанах и магазине Марио, часть которого была превращена стараниями Светы в домашний мини-комбинат, обращались в ничто. Комментарии мужа подробно разъясняли жене, в какие горести она вляпалась; ещё мерзостнее, храня недавнюю обиду, вёл себя Филипп, высокомерно не снисходя до растолковывания матери её никчемности, — кнут оказался слишком мягким, пряник — слишком твёрдым, оба они Надежде Антоновне не помогли, и она сникла, признала своё поражение, однако не смирилась с ним и, оставив поля проигранных сражений, перегруппировывала на придвинувшейся на сотни километров линии фронта последние силы, решала бороться до конца, чтобы вернуть любовь сына, изничтожить мужа и восстановить свою собственную значимость, сознавала, что что-то должна предпринять, но решительно не знала, что именно и к каким последствиям это приведёт.
Филипп не был сыном, показательно льнувшим к одному родителю, чтобы за что-то наказать или заставить ревновать другого, и, меняя объект фальшивых ласк, извлекать выгоды и тут, и там (да и извлекать, собственно говоря, было нечего). Он не занимался этим в детстве, выбивая шоколадки и мороженое, никогда не помышлял об этом — тем более смешно было делать это вполне оформившимся парнем, закончившим институт, разменявшим третий десяток. Он сознавал ущербность и проигрыш матери в данный момент и считал её бедственное положение справедливым «возмездием» за недавнюю близорукость; кроме того, вольно или невольно, косвенно или прямо, но она была причастна к появлению в жизни Марио Джанлуки — и это было самое главное. Филипп ещё загодя, до возвращения «конкурента», за то, что было до, и то, что будет после, ревновал Марио к Джанлуке — тем сильнее, чем дольше тянулся его самого, Филиппа, роман с Марио. Он черпал всё больше блаженства в постели, он знал, что два месяца Марио так же щедро одаривал другого, — с этим приходилось смириться, это уже стало прошлым, то есть свершившимся и неизменяемым, теперь он не хотел впускать Джанлуку хотя бы в будущее Марио, но вместе с тем понимал, что ничего не сможет сделать, чтобы не допустить это. Постоянно хватаясь руками за не принадлежавшее ему всецело, Филипп прикипел к Марио и попал в полную зависимость от него; эта зависимость, сложенная с широтой позволенного повелителем, увеличенная делом, деньгами, Маргаритой, вхождением в «высший свет», ресторанами, шмотками, деликатесами, превратилась в кабалу, рабство — и Филипп падал ниц перед своим фараоном и поклонялся ему как богу.