Служа своему сеньору, заполняя преклонением перед ним часы, дни и недели, Филипп не мог не остывать к остальному. Он забыл Марину, с удовлетворением, но не с восторгом обожания принял Маргариту — где уж тут со своими пирожками и чистыми рубашками было угнаться матери! Из ревности, из гордости, в противовес, а более всего — по затаённому чувству мести, удовлетворявшемуся пока ещё медленно, по капельке, но постоянно, Надежда Антоновна стала холодна с сыном, вечерами не вступала в разговоры, не выведывала подробности сделанного днём, обслуживала Филиппа по минимуму, выказывала безразличие презрения, держалась сухо, отчуждённо. Она взяла на вооружение осмотрительность, стала более скрытной, чаще помалкивала, внимательнее прислушивалась, зорче смотрела, свела общение к коротким репликам и показывала, что делает это только потому, что без них никак нельзя было обойтись. «Есть будешь?» она цедила сквозь зубы, в ответ на «спасибо» лишь поводила плечом. Памятуя о том, что месть — это блюдо, которое подают холодным, она стала ждать — когда Филипп прибьётся, привыкнет, когда восхищающее его станет рутиной и наконец надоест, когда пройдёт любовь. «А чья же пройдёт сначала? Кто охладеет первым? Филипп, Марио — что для меня лучше?» — думала Надежда Антоновна и с недоумением отмечала, что, умерив любовь к сыну, перестав им любоваться, снеся всё воображаемое: гениальность, чистоту, целомудрие, неподкупность, непорочность, рассудительность — она не испытывала ныне потребности в его любви, необходимости горячего энтузиазма, сопричастности к его судьбе, надобности в вечернем подведении итогов прошедшего дня. Нет, Филипп не стал для неё отвлечённым, химерическим, но покровы, слетая, обнажали то, что она любила не достоинства, а обычного сына, любила по инстинкту, по-матерински, любила просто его существование. Надежда Антоновна стала думать, анализировать, на ходу, учась на ошибках, после разгрома своих цитаделей Александром Дмитриевичем, перенимала тактику мужа. «Летние каникулы долги, времени у меня в избытке. Надо только быть очень внимательной и расчётливой — и они все у меня увидят!»
Усилием воли мать заставила себя не волноваться, услышав победную реляцию сына отцу о нынешних успехах на ниве прелюбодеяния.
— Второе…
— И чай. Сам разогреешь на сковородке: я не намерена в ночь с тарелками бегать, подстраиваясь под твои походы. А папаша что-то от сыночка отстаёт. Ну да, понятно: в его институте Маргариты не водятся. Если и подцепит что-то, наверняка окажется поскромнее жены наркоторговца, поэтому и не спешит. А какие говорились слова!.. — Надежда Антоновна уселась на диван с толстой общей тетрадью в руках. — Эх, хорош отпуск у учителей, особенно у биологов: и от экзаменов свободна, и за набор на следующий год не волнуйся, как начальная школа. — И мать изобразила на лице глубокую задумчивость.
— А о чём это наша Антоновна размышляет? — попытался разузнать Александр Дмитриевич.
— О заполнении досуга. Умными вещами, в отличие от некоторых. Сначала подобью выгоды от уменьшения домашних повинностей, а потом займусь литературными опытами — и научно-популярными, и чисто художественными, в зависимости от настроения. Впрочем, это не по вашим головам.
— Отсутствие подробных комментариев навевает подозрение в отсутствии идей, — среагировал муж.
— Ты не величина, чтобы перед тобой отчитываться, но знай моё великодушие. Попытайся вместить в свои убогие мозги, ибо второй раз повторять не буду, Лопух Чертополохович: вариант №1 — изучение ареала смыкания флоры с фауной, когда растение ещё не животное, а животное уже не растение, но и то, и другое стоят очень близко и друг к другу, и к границе перехода; вариант №2 А — перепись «Войны и мира» по мне угодному сюжету, отнесённую ко мне угодному времени, внесённую во мне угодные обстоятельства; вариант №2 Б — роман о героях нашего времени, нищающих духом быстрее, чем дряхлеют их защитники, старятся их любовнички и меняются перчатки. — Здесь Надежда Антоновна перевела многозначительный взгляд на сына: — Антифеличита, так сказать…
Филипп, утомлённый подвигами прошедшего дня и пребывавший посему в благодушном настроении, одобрительно принял замыслы:
— Это здорово, особенно №2 А. Марио обожает русскую классику ХIХ века, а вот с Толстым у него напряжёнка. Он с ним не соглашается так же часто, как и перечитывает, то есть регулярно.