— Не соглашается избирательно или полностью? — спросила мать.
— Избирательно. Например, удивляется, почему Толстой так презирает женщин: у него в романах их подавляющее большинство занимается только бреднями о замужестве и уходом за приплодом после. Его Наташа — натуральная сволочь и тупица. Целуется с одним, обручается с другим, собирается бежать с третьим, а замуж выходит за четвёртого, да ещё крутит с ним роман у гроба того, кого убила своим поведением, — это-то в начале ХIХ века, при тех строгих нравах! Захомутала, прижала все бабки, сделала подкаблучником, наплодила писюков и, расхаживая по дому в полинялом халате, тыкает в нос гостям засранные пелёнки, да ещё поясняет, что коричневое дерьмо ей милее зелёного, — ничего себе великосветский приёмчик по всем правилам русского гостеприимства!
— Одно хорошо: кокетничать перестала и распеваться. Представляю, что было бы, если бы наша мамаша порхала как бабочка, строила всем глазки и день-деньской вопила бы благим матом какие-нибудь гнусные арии, заглушая телевизор, — вмешался Александр Дмитриевич.
— Не, мама себе этого не позволит. Она нас бережёт, и, потом, мы сами только взвоем.
— Ну, не мама — площадь не позволит. А вот интересно, Наташка распухла до твоих габаритов или даже их перекрыла? — поинтересовался отец, смерив Надежду Антоновну менее презрительным, чем обычно, взглядом.
— Кстати, мама чуть похудела: жара сказывается. Но продолжим: к чему таким, как Наташка, рожать, чему она детей научит, если сама не получила ни воспитания, ни образования?
— Была глупа как пробка, к тому же безграмотна: и в письме, и в устном французском, который был так же обязателен, как русский, кучу ошибок лепила.
— Да, представляю, если бы в сочинении написал «прилестная Наташа» — мне бы пару вкатили, да ещё ославили бы перед всем классом.
— Зато мнит о себе! «Что за прелесть эта Наташа! Чудо как хороша!» — её бредни…
— И воображает, что так каждый мужик должен о ней думать. С чего бы?
— Глупое лживое бахвальство — верный признак собственной ничтожности.
— На охоте визжит как резаная — что за жестокость наслаждаться убийством беззащитных животных!
— И не тише голосит, когда братец домой заявляется…
— И не знает, как на балу выставиться, чтобы быстрей пригласили. Уверена, что только на неё и будут смотреть, только ею и восхищаться! Идиотизм! Кому придёт в голову любоваться тем, что плоская худая чернявая дура по полу скачет!
— Ещё бы обеспеченная была или из знатной фамилии…
— Именно такие тупые нищенки — самые ушлые ****и. Ой, ма, извини…
— Принимаю. Ясно, что Наташа Маргарите не чета, только что вы так оживились, Мухоморычи? Я не понимаю, осуждаете ли вы Наташу или Толстого, который её создал? — И Надежда Антоновна как ни в чём не бывало подошла к журнальному столику и ухватила сигарету из пачки «Мальборо». Представители сильной половины позакрывали рты и обрели дар речи только тогда, когда домоправительница вновь устроилась на диване, положив рядом с собой пепельницу и затянувшись.
— Так вот почему ты похудела…
— Так вот почему пачки так быстро заканчиваются…
— Не мелочись, Сашик: сынок добудет. Так что мой вопрос?
— Ну ты, мама, даёшь! Преображение… — протянул Филипп.
— Бог с вами! Не разменивайтесь по мелочам, не увиливайте, не отвлекайтесь, отвечайте! Я серьёзно спросила: надо же мне знать запросы общества на предмет изображения.
— Как сказать… Читать интересно, а осуждать — ещё занимательнее. Осуждать значит разбирать, ловить на ошибках, неточностях, упущениях — в общем, анализировать. Из критики автора вытекает критика его персонажей, — предположил Филипп.
— Только если эти персонажи не встречаются в действительности, — возразил отец. — А они разбросаны везде: мало ли рыскает по свету нищих экзальтированных потаскух, строящих из себя богато нравственно и духовно одарённых красавиц и иногда способных убедить в этом других!
— Точно, — удивился Филипп. — В институте у нас было таких несколько штук. Наташа не такая уж редкость, Кити от неё недалеко ушла. И у той, и у другой мамаши и сёстры глупы как пробки, видят не дальше горшков своего помёта и спокойно взирают на собственное разорение. Долли бы собственную рощу выгодно продала, а она отдала её мужу, чтобы он её за бесценок сплавил, и пеклась только о том, чтобы её дети супчик вовремя сожрали и благополучно его выкакали. Какая польза в супчике, если на каждом можно крест поставить: и учиться не на что будет, и к работе не приучены — пропащее поколение. Из таких бомбисты и вырастали. Свою ущербность сознают, злы на весь свет, нормально устроившимся завидуют — ба-бах! какая разница кого, лишь бы звону больше было. А Долли роется в карманах Стивы и не может сообразить, что уже давно стала старой опустившейся тупой забитой бабой и никак не интересует в постели здорового нормального мужчину.